you deserve everything (and an extra cocoa cup)

Нельзя назвать время, когда дом Байерсов не был шумным. Зато можно назвать время, когда шум в нём становится особенным: день Благодарения. А всё потому, что это — самый долгий период, когда Уилеры гостили в их новом доме в Ленора Хиллс. Тепло, запах розмарина, горячего мяса и тыквенного пирога наполняют довольно маленькое пространство, каким-то образом сближая их ментально (физически они и так уже были как сардины в банке, хоть их всего на двое человек и больше). На День Благодарения дольше в стенах дома слышится смех, дольше горит свет, больше не просто шума достаточно большой семьи — хорошего шума. Больше жизни. И Оди чувствует себя более живой. Ей легче находить силы в себе, ей легче забывать о рутине и ни о чем не думать, а потом извиняться, смеясь, когда Джойс с мягким укором указывала на невысушенные тарелки или неубранную стирку (но все же в глазах у нее игривых искорок было больше, чем раздражения), она чувствует себя более комфортно, почти как полтора года назад, когда Хоп был жив. И, главное, растущая тоска по родному, по Хоукинсу ослабевает, когда Майк в радиусе досягаемости. Когда она может рассчитывать на то, что его рука при прикосновении будет тёплой, костлявой и настоящей, не рассыпется (она ни при каких обстоятельствах не сможет увидеть его в Пустоте, её способности исчезли, но до сих пор привычка предвидеть худшее остаётся), и пальцы обязательно сожмутся вокруг её, гладя успокаивающими движениями. Когда они могут болтать, и болтать, и болтать, лёжа друг на друге в её новой комнате, всё ещё с приоткрытой на три дюйма дверью. Когда они могут просто быть вместе, пока время каникул тянется для всех одной расслабленной лентой. В один из таких дней они готовят какао. Джонатан и Нэнси куда-то слиняли, Уилл ретировался вместе с Джойс в её магазинчик, и они остались одни. Проходит не мгновение, но достаточно скоро, когда им захотелось сладкого. Минута — и они уже на кухне, хихикают, Майк ставит молоко на плиту, а Оди достает упаковку, плитку горького шоколада и сахар — так, как научила Джойс, и всё это — под Билли Идола, голос которого надрывался сквозь легкие скрипы помех приёмника. Молоко практически сбежало, пока они пританцовывали и раскачивали маленькое пространство, Майк заглотил одну ложку какао и почти поперхнулся, пока Оди перемешивала смесь, а в воздухе витало чем-то характерно душистым, тёплым и слегка пригорелым. Они делают две кружки. Оди отхлебывает, и её губы расплываются в улыбке, хотя тут же в её напиток бухается ещё одна ложка сахара. Майк отпивает своё и блаженно выдыхает. Так их вечер и проходит — они разговаривают, временами посмеиваются, пьют какао, и вместе, всё время вместе. Нагоняют все прошедшие недели-дни-месяцы без нахождения в близком контакте друг с другом. В какой-то момент они мигрируют на диван и целуются. И ещё раз. И ещё... В конце концов, кружки осушены до дна, разговоры закончены, и они просто лежат на диване в гостиной в обнимку и дремлют. В какой-то момент полудрёма Од омрачается светом флюоресцентных ламп, бросающих холодные, яркие тени на белое — чересчур много белого. В какой-то момент Майк дёргается от ощущения чего-то раздавленного в груди. Его глаза открываются медленно, но взгляд быстро фокусируется на спящей, нервной Оди, бормочущей что-то совсем нечленораздельное, но оттого — не менее бессмысленное. Рука сонно и неповоротливо ложится ей на плечо, когда он пытается дозваться таким же сонным, слегка хрипящим голосом. Она не просыпается, но перестает вертеться; дрожь унимается, и внутри Майк уже не ощущает того же кома. Несмотря ни на что, он так же, хоть уже и более осмысленно, пытается разбудить её. Не получается. Он сжаливается и перестает пытаться. Вместо этого он уходит на кухню. Оди просыпается, взмокшая и помятая, при прикосновении к своему плечу и ощутимом в воздухе запахе шоколада. Когда она открывает глаза и садится, изначально не понимая, где, что и Майк?, первое, что перед ней появляется, это кружка. И только потом уже сине-серый свитер и костлявые пальцы. Он сделал ещё одну кружку какао. Она берёт её — ладони липнут к нагретой керамике, — и смотрит мягкими, сонными глазами на него, набираясь сил спросить, за что, но он схватывает на лету и говорит первый: — Там ещё оставалось немного, да и плитка горького шоколада нашлась, поэтому я добавил больше сахара, чем обычно... Да и почему нет? «Ради тебя всё что угодно», — договаривает его взгляд, немного нервная улыбка, руки и приглушённый свет телевизора. Она сдерживает булькающий вздох, улыбается от всего сердца — спасибо, — и ютится обратно ему под бок, когда он садится на прежднее нагретое место.