sleepyhead

Од просыпается за мгновение до того, как её сердце остановится. Метафорически. Она надеется, что метафорически, потому что такой гул в глубине груди, отдающий в ушах и голове, навевает не самые приятные домыслы. Хотя с её полуспящим мозгом, разбудившим её дозой адреналина из-за вещи, которую сам же и вызвал, это скорее не домыслы — мелькнувшие хвосты, пронесшиеся куда-то вперёд и обратно, во тьму. Было бы глупо умереть в доме Уилеров на ночёвке только из-за остановки сердца, вызванной кошмаром. Её передёргивает.       Глупый мозг. Оди садится на диване, хватаясь трясущимися ладонями за обивку, стараясь не впиваться пальцами слишком сильно. Шершавый ворс чуть-чуть отвлекает её своим ощущением на подушечках пальцев. Она садится, тянется рукой к стакану с водой на столе, и прерывистый вдох проходит через неё. В голове хопперовские инструкции, — вдохни, досчитай до трёх, повтори. Найди, на чем можно заострить внимание. Подумай о его материале, цвете, форме. Вдохни, досчитай до трёх. Повтори. Повтори. Повтори. Одиннадцать, почему не меня не слушаешь? Повтори. Одиннадцать, ты не можешь повторить? Это не так. Постарайся. Ну же, Одиннадцать. Одиннад... Один... Оди... «Оди!» Она сонно моргает в ответ на зов. До спящего мозга довольно долго доходит, как она очутилась на втором этаже перед комнатой Майка, без стакана в руке, но со скомканным в руках одеялом и, возможно, самым бледным лицом, которое он когда-либо на ней видел. Остатки сна растворяются где-то глубоко, куда она не хотела сейчас заглядывать, и остаётся только настоящее. Где она, полусонная, всклокоченная и бледная, как сама смерть, стоит перед ним, тоже сонным, всклокоченным, но всё равно волнующимся о ней. Майк. Она же его разбудила. Чёрт. — Извини... Я.... — Ничего страшного. Всё хорошо, не нужно объясняться. Он понимает — всегда понимает. И всё же, её глупый мозг прервал и его сон тоже. Она устало поднимает взгляд на его лицо, к глазам — и они большие, карие и блестящие, — и у неё с шипением исчезают в пене не только яркие пятна того, что её так напугало, но и способность здраво формулировать мысли. — Кошмар. Можно с тобой? Он смотрит пару секунд тупо на её лицо — шестерёнки со скрипом крутились, это было видно по маленьким движениям лицевых мышц — но он отмер, успокаивающе улыбнулся, розовый слегка утеплил бледность его кожи, и поспешил отойти, дав проход. — Конечно. Всё, что тебе угодно. Оди улыбнулась, мысленно благодаря его тысячи раз. Они свернулись на его разворошённой кровати — Од убедила его, что всё в порядке, если он случайно её брыкнет, она тоже периодически так делает, — и не прошло и минуты, как Майк уже лежал, спал как младенец. Она несколько мгновений слушает его спокойное, медленное, ритмичное дыхание — и наконец замечает, что шум в ушах ушёл, оставив повторяющиеся вдох-выдох и тепло сплетённых пальцев. И погружаться обратно во тьму, в глубины её засыпающего, глупого мозга уже не так страшно. Не страшно, если взрослый голос, въевшийся достаточно глубоко в подсознание, который она мечтала забыть, стереть, вырвать оттуда, снова пробудится и затянет те же неясные осколки фраз, как заевшая пластинка, не страшно, если под её пальцами почудится холодная плитка и металл — больше не страшно. Потому что она в настоящем, которое она ни за что не изменила бы. Ей вторит лёгкое сопение, и его пальцы чуть сжимаются вокруг её в бессознательной поддержке.       Последнее, на что ей хватает сил, это улыбнуться.