i.

      — я тебя что просил сделать? — лен берет со стола пакет травы и, помахав им перед глазами алекс, бросает его ей в лицо. полиэтилен больно бьет по лицу. — я тебя, блять, что просил сделать, алекс?       алекс сглатывает. терпи, блять. нельзя мямлить, иначе пизда тебе.       — встретиться с…       — я просил тебя приехать с деньгами. с ебаными, сука, деньгами!       она видела открытую бутылку на столе. очередная дешевая дрянь, денег на которую хватало только по праздникам. алекс наивно надеялась, что он продержится хотя бы до вечера. как будто не знала, что происходит с леном, когда в его организм попадает хоть капля этого дерьма.       хоть какого дерьма.       — ему не понравился товар.       лен отшатывается, усмехнувшись, и секунду его лицо как будто бы становится мягче — но лишь на секунду.       — хуевый? мой товар, говоришь, хуевый? — лен хватает алекс за лицо и прижимает к бетонной стене. слюна брызжет на ее щеки, губы почти мажут по коже.       алекс не пытается вырваться. это только больше выбесит его, да и нет смысла. только не с ее тонкими, без намека на мышцы, руками, не с ее болезненно выступающими ребрами и венами.       — я говорю, — ее прикрытые веки дрожат. не смей реветь, дура. — что товар не понравился ему.       — мне похуй, что не нравится какому-то сладкожопому малолетнему пидору, — губы выплевывают слова почти прямо в ухо. — ты должна была продать и забрать деньги. у нас был уговор. ты должна была принести мне эти блядские деньги!       лен вновь с силой вжимает пальцы в лицо алекс, затылок пронзает тупая боль. он остынет. он всегда остывает. еще чуть-чуть.       — чем мне теперь отдавать долг, а? чем? может, тобой?       он вдруг замолкает, и алекс видит, как меняется его лицо, как с него сходит агрессия и появляется что-то другое.       будто бы он всерьез…       лен кивает, указывая на тонкую хлопковую майку.       — снимай.              она снимает.       пальцы лена, минутами ранее оставившие красные отпечатки на коже, теперь оглаживают лицо алекс. его большой палец грубо скользит ей в рот, больно задевая сломанным ногтем язык. лен медленно обводит обнаженные части ее тела взглядом.       оценивает ее. как товар. как скот.       — хорошая девочка.       лен пьяно улыбается. алекс кажется, что это улыбка серийного убийцы.       шея. лицо. ключицы. грудь. масляные, нефтяные, безобразные невидимые следы грязных ладоней. рука лена сдвигается на затылок и тянет за волосы вниз, заставив ее опуститься на колени.       лен расстегивает ширинку, и к горлу резко подходит тошнота. алекс хочется разрыдаться.       — лен, пожалуйста… — она инстинктивно пытается вырваться, но он тут же, наклонившись, сжимает ее тонкое горло рукой. она вцепляется ногтями в его пальцы, но ему все равно.       — заебешь нытьем своим.       она не может сделать ему больно. не может не делать этого. не может сказать «нет». она — его девушка. она ничего не может против него.       головка члена касается сжатых губ. алекс отворачивает голову.       лен дает ей пощечину.       алекс приоткрывает рот.       она — никто.       она трахалась с леном много раз. он прикасался к ней много раз. оставлял засосы, синяки, красные отметины на коже. она трахалась с ним, потому что он ее хотел, потому что ей нравилось, что кто-то — хотя бы кто-то — хочет её. потому что больше никого не было.       а теперь что? раздвигает ноги, лишь бы без крыши над головой не остаться.       она принадлежит ему.              хорошая девочка.       ей хочется блевать.       лен обеими руками сжимает ее голову, насаживает ее рот себе на член все быстрее, дергает, словно шавку, за волосы, заставляя запрокидывать голову.       она давится слюной, из ее глаз текут слезы. он не останавливался.       когда алекс чувствует что-то вязкое у себя в горле, член лена выскальзывает из ее рта. она падает на локти, борясь с рвотными позывами, стараясь сглотнуть горечь.       тело от отвращения бьет дрожь. я больше не могу так. я больше не…       над головой звенит пряжка, она поднимает глаза — лен вдруг словно вырастает на голову. он усмехается, застегивая ширинку, и вдруг снова резко наклонился к алекс. она инстинктивно жмурится, отводит глаза в сторону.       словно она размером с блоху, и лен заносит мухобойку.       какая же ты жалкая.       — вот, кто ты, — он грубо хватает ее за челюсть, заставляя посмотреть на себя. — и кем всегда будешь.       ей кажется, что глотка изнутри теперь вымазана машинным маслом. этого уже не отмыть. этого уже не выжечь.       он толкает алекс, ее ладони упираются в пол, частички уличной грязи больно врезаются в кожу. алекс вытирает рот, как будто на щеках размазалась помада — забывает, что не красила губы перед тем, как уйти из дома сегодня. никакой косметики. никаких отличительных признаков. ты должна быть никем.              потрескавшаяся оконная рама скрипит от порыва ветра, и алекс вдруг начинает ощущать холод, скользящий по ее груди, заставляющий соски больно сжаться. она осторожно тянется к майке, валяющейся на полу, словно боясь, что он может запретить — но лен даже не смотрит на нее.       закручивает косяк, поджигает, закуривает. все как всегда.       за окном мелко моросит мокрый снег. на карнизе забегаловки напротив последние недели висела гирлянда — единственное, что радовало алекс в граунд-зиро — но позавчера вдруг перестала гореть. контакты, мол, из-за дождя сгорели. на новую денег нет.       алекс хочет написать маме. и почти тянется к телефону, когда вспоминает: она — никто. полураздетая, на коленях отсасывающая наркодилеру за то, чтобы не избил до смерти, чтобы не вышвырнул на улицу. вот кто такая алекс стерн.       мире не нужна такая дочь. да она себе сама такая не нужна.       на новую денег нет.              — счастливого рождества, стерн, — бесцветно протягивает лен, закрывая глаза и тяжело, словно в глубоком сне, падая на диван.       жаль, старая прослужила всего 16 лет.