ii

      — помимо всего прочего, — дарлингтон достает из стопки книг, которая весит, наверное, тонну, миниатюрный томик с потрепанной серой обложкой. — это тебе. от меня.       он говорит это как-то странно смущенно, будто бы делает что-то, чего не должен. но таскать ей стопку книг из категории «написано душным белым мужиком, умершим от болезни в 35» каждые две недели, увы, входило в обязанности вергилия.       — а остальное от кого? — алекс грубо усмехается. — санта клауса?       алекс на секунду кажется, что на щеках дарлингтона вспыхивает румянец. перепил глинтвейна? или что эти богатые белые мальчики делают в своих особняках в рождество?       — от святого николая, — бросает он, и его лицо снова оказывается пронизывающе безразличным. показалось, — до нового года чтобы все — от корки до корки.       классический вергилий.       — до него десять дней. до первого экзамена — пять.       дарлингтон бросает тот крохотный дряхлый томик поверх общий стопки и, поднимая брови, обыденно отвечает:       — попроси у санты рождественского чуда.       алекс бы разнесла ему лицо к хуям собачьим, если бы он не был дарлингтоном, а она не пообещала себе не проебать шанс.       — попрошу лучше нового вергилия, — мрачно отзывается она. — а то старого уж очень часто хочется заложить в ломбарде.       дарлингтон не дурак, понимает быстро. золотой мальчик «леты». она это его прозвище, упражняясь в остроумии, испинала вдоль и поперек.       внутри же самой алекс свет тонет, как блики солнца в нефтяном пятне. а безупречный золотой отлив сверкает слишком ярко.       — non bene pro toto libertas venditur auro, — уголок его губ дрогнул. — позорно продавать свободу за золото, стерн.       дарлингтон хлопает себя по груди в районе внутреннего кармана, словно пытается найти что-то, но не может. смотрит себе под ноги, по сторонам, затем вновь на алекс.       — ты же должна уметь рисовать.       до стерн быстро доходит, она открывает ящик комода. там нетронутыми лежат скетчбук и две упаковки карандашей, одна с простыми разной жесткостки, другая — с цветными. доуз купила их еще летом, и стерн так и не поняла, зачем, это ведь была просто легенда — но говорить ничего не стала.       дарлингтон вытаскивает карандаш и царапает что-то на форзаце того старого томика. закрывает его, кладет обратно, выравнивает по середине. вновь смотрит на алекс.       — еще выучишь 15 афоризмов со словом «золото» — любые, какие найдешь, — он прокашлялся. — но не просто зубри. ты должна знать значение каждого слова в предложении. я спрошу.       — ладно.       алекс пожимает плечами. лампочка перестает мигать. оно того не стоит.       он окидывает ее взглядом: руки — с ладонями в рукавах «зипки», на голову накинут капюшон. синяки под глазами как и были, так и остались — на это он уже внимания не обращает       но все равно спрашивает:       — ты как, нормально? алекс хочет огрызнуться, но желание препираться резко сменяется усталостью, поэтому она просто коротко кивает в ответ.       дарлингтон отвечает тем же и больше ничего не спрашивает.       — с рождеством, стерн, — прочищая горло, неловко бросает он и спешно выходит из комнаты.       алекс прошибает дрожь. она кутается в зипку, хотя в доме всегда тепло.       без его рослой фигуры в комнате становится удивительно пусто: алекс странно смотрит на только что захлопнувшуюся дверь. в нос бьет тяжелый аромат хвои и темного дерева.       стерн подходит ближе к тумбочке и аккуратно, тонкими пальцами берет в руки миниатюрный том в потрепанной серой обложке. куски потрескавшейся кожи на сгибе едва держались, чтобы не оторваться — алекс медленно отвернула обложку.       «над шрамом шутит тот, кто не был ранен» — аккуратным, острым почерком. на шариковую ручку не похоже. словно этой подписи много-много лет. кому принадлежала эта книга?       «non bene pro toto libertas venditur auro» — на другой странице. карандашом и уже привычным витиеватым почерком дарлингтона. позорно продавать свободу за золото.       алекс листает дальше.       это шекспир. «ромео и джульетта».