iv.

      у дарлингтона блядски красивое лицо.       алекс думала об этом каждый раз, когда он оставлял ее у себя торчать над очередным доисторическим текстом, попутно занимаясь другими такими же.       его лицо — худое, точеное, как у статуи. аристократичное, но не такое, как у других богатеньких сладкожопых уебков в форме йеля. у тех голова очевидно прокурена какой-то дрянью и ноль признаков интеллекта.       — почему «ромео и джульетта»?       алекс, вообще-то, и себя интеллектуалкой не считала. но выживание учит уму. выживание, а не чернила на пожелтевших страницах.       так она считала, пока не встретила очередного «сладкожопого» — дэниела арлингтона.       — потому что это… классика?       слушать какого-то холеного доморощенного лошка ей хотелось меньше всего.       ладно, пиздеж. на самом деле меньше всего ей хотелось читать весь этот бред, которые он совал ей под нос каждую неделю, демонстративно хлопая ладонями и стряхивая со своей безупречной кожи слой пыли. шипела бы, как змея, да только обещала себе: попробую снова.       ладно, пиздеж. попробую впервые. жить какую-то относительно рутинную жизнь. не обычную, эта точно не светит. но рутинную. йель мог дать ей это. дарлингтон мог дать ей это. или хотя бы быть частью.       — слишком просто для тебя.       он не чувствовал омерзения. не боялся, не шарахался, как от крысы в подворотне. не смотрел в вырез. стерн не знала, какое из этих «не» удивляет его больше всего. спустя пару недель она пришла к выводу, что холеный дэниел арлингтон какой-то не слишком и холеный.       он все еще нагружал ее горами литературы. его голос становился на тон резче, когда она в очередной раз путала склонения. но он никогда не зачеркивал ошибки, не переписывал правильное поверх. рядом, сбоку, на стикере, на соседнем листе, по стрелочке вниз на десятой странице.       — а ты уже выучила, что для меня характерно, а что нет — а, стерн?       иногда ей казалось, что он даже радуется, когда ему не приходится постоянно делать замечания. возможно, он действительно верил в то, что она может чему-то научиться. но алекс не хотела так думать. в этом было слишком много надежды. потому что золотому мальчику леты, очевидно, нет никакой выгоды искренне помогать кому-то вроде алекс — помойной крысе, которой просто повезло видеть серых.       ублюдское «везение», кстати.       — ты проще, чем хочешь казаться.       дарлингтон фыркнул. металлическое кольцо на его среднем пальце вспышкой отразило луч света, выглянувший из-за шторы. аристократичный способ послать нахуй. очень в его стиле.       — это моего дедушки. он подарил ее мне… не помню. давно.       алекс была уверена, что он все прекрасно помнит. хотела съязвить, но не стала. понимала: слезливые истории не для них обоих.       она подняла глаза. поджала губы. сощурилась. когда она так делала, иногда ей казалось, что позади нее из спины могут появиться два огромных чешуйчатых капюшона — как у какой-то большой зубастой змеи. потому что все боялись.       но дарлингтону было аристократично поебать. хотя ее шипение он прекрасно слышал даже в полной тишине.       — подумал, что тебе это нужно.       он перелистнул тонким пальцем страницу. и, кажется, снова начал слышать шипение, потому что вновь заговорил:       — «над шрамами»…       алекс перебила:       — хорошее выражение. но таких шрамов у меня нет.       глаза дарлингтона вдруг потеряли нужную строку, между бровей появилась морщинка. алгоритм не работает. ошибка в программном коде. стерн вдруг поняла, что слишком часто рассматривает его лицо. оно каждый раз оказывается любопытнее бесконечных чернильных страниц.       дарлингтон вздохнул. да, невыносимо упрямый, но все еще джентльмен. он умел признавать поражение.       — прошлое обманчиво. оно мешает будущему. не хотел, чтобы оно мешало… тебе.       тебе? нет. тебе тоже.       мог сказать, но не сказал. продолжил:       — я видел в документах, что несколько лет ты жила с тем…       — у меня не было выбора.       — я не обвиняю.       — больше никого не было.       — именно поэтому я…       — это не имеет никакого значения.       — стерн, тебе неплохо иногда помолчать, знаешь об этом да?       дарлингтон раздраженно бросил книгу на стол, пару листов бумаги порывом ветра снесло на пол. он туманно смотрел куда-то перед собой.       — я не знаю о тебе ничего, это правда. кроме того, что в папке. я думал, что тебе это может быть полезно. но теперь я понял, что ты сама прекрасно справляешься. больше не буду.       встал, покрутил часы на руке, собрал бумаги. быстро посмотрел на тот тупой том шекспира.       странная реакция. слишком. растерянность, хаос, невроз — что-то совершенно не свойственное дэниелу арлингтону. это делало его лицо удивительно человеческим. кажется, ему это очень не нравилось.       — до конца дня пишешь конспект десятой главы. на латыни, — бросил дарлингтон, схватив рубашку со спинки стула.       и ушел. шипеть вслед не хотелось.       она поддела ногтем надорванный уголок корешка шекспира, чуть оттянула в сторону, убрала руку. идиотская слезливая история. если бы не недопонимание, все бы остались живы.       очень мило с его стороны предполагать, что еще немного, и алекс убьет себя от невыносимой тоски по мертвому «ромео». чушь какая. никаких «ромео» не было. алекс слишком много раз хотела убить себя по причинам, мало имеющим отношения к живым. и она все еще ближе к помойной крысе, чем к джульетте.       «над шрамами…»       со двора послышался тихий рокот зажигающегося двигателя. издалека казалось, что это чей-то очень странный смех.       «…смеется тот, кто не был ранен»       алекс открыла форзац, провела пальцем по выцветшим чернилам, перечитала снова. возможно, дарлингтону на самом деле было не все равно, что она за человек. возможно, это был способ сказать «я понимаю», но так, чтобы это не звучало фальшиво. потому что слезливые истории не для них обоих.       но в этом было слишком много надежды.