iii.

      тринадцать с половиной. парочка копов внезапно заглядывают в школу. алекс прячется в вентиляционной шахте женского туалета. маленькая шахта быстро забивается вонью травы: алекс молится, чтобы с ними не было собаки.       собаки не оказывается.       стерн параноидально считает минуты и сбивается на семидесятой. вываливается из шахты, повиснув на пальцах, кашляет, давится, задыхается, потому что воздуха не остается. улизывает через окно. голова кружится еще часов двенадцать.       траву, как оказывается, находят у кого-то другого.       клиент не подставлен, трава возвращена продавцу, курьер испарился. «охуенная ты, мелкая» — лен треплет алекс по голове. у нее теперь клаустрофобия, но ни его, ни ее не ебет. то, что это в корне неправильно, тоже.       это первый раз, когда лен говорит, что любит ее.              пятнадцать. она сбегает из больницы и идет к нему босая — больше не к кому. он бережно моет ее ноги и окунает разодранные ступни в коробку со льдом. ей кажется, что он, может быть, правда любит ее.              но лен не говорит ничего такого. лен докуривает сигарету и тянет за узлы на спине ее больничного платья.       шестнадцать. они трахаются под травой. он вылизывает ее соски, вгрызается зубами в кожу почти по-звериному, оставляя лиловые отметины. вдалбливает в старый скрипящий матрас, натягивая ее волосы на кулак и дергая, словно лошадь за узду. она — его. он знает, что может делать с ней все, что хочет. он знает, что она подчинится. любому ему желанию.       второй раз, когда лен говорит, что любит ее. заталкивает в рот галстук — даже не свой — и связывает руки дешевым кожаным ремнем. она не сопротивляется.       семнадцать. лен вспоминает, что когда-то хотел снимать кино, и тащит в граунд-зиро какую-то выскочку с киностудии. теперь алекс должна выполнять его желания.       «я люблю тебя, алекс, я делаю это, блять, для тебя», — орет лен, пепел с косяка оседает на ее ключицах. — «чтобы у тебя и у меня было, на что жить».              выскочка потными ладонями сжимает алекс бедра, его руки гладят ее тело, словно она принадлежит ему.       в ванной он почти приказывает алекс встать на колени. она подчиняется. он прижимает ее голову к своему члену и долбится в ее глотку.       «ты сам сказал делать все, что он скажет.»       на тринадцатом ударе лен останавливается.       третий раз.       восемнадцать. парочка корявых партаков, ребра и руки в синяках, зависимость. все повторяется. она не помнит, кем хотела стать в детстве. не помнит, о чем думала, разглядывая движущиеся полосы света от проезжающих под окном машин на потолке, когда не могла уснуть.       дым щиплет глаза, бонг выскальзывает из ее рук. лен несет какую-то чушь, но она уже не слышит его. огромная бабочка перед ее глазами хлопает крыльями. крылья — как калейдоскоп, переливаются на свету керосиновой лампы. алекс клянется, что в жизни не видела бабочек красивее.       бабочка бьется о гнилые стены гостиной. бьется, потому что слишком душно, тесно, потому что не здесь ей нужно быть. крылья надламываются с каждым ударом, цепляют лампу, вспыхивают, как спичка, пыльца пеплом мажет по обоям.       завеса дыма уничтожает перламутровое мерцание.              на полу — красная мозаика осколков.       — ты больная, блять? нахуя ты это сделала? — лен орет, втаптывая ногами ковер в красное зарево горящего керосина. — тупая ты шалава, хули мне с этим делать теперь, а? дура конченая.       алекс не слышит. алекс обнимает себя обеими руками и вцепляется ногтями в лопатки, пачкая пальцы в крови.