ИНТЕРЛЮДИЯ: Смерть и хворь

Если бы меня спросили до войны, что страшнее — смерть или болезнь, я бы, наверное, не задумываясь сказал: смерть, конечно. Мы, деревенские, всё равно растём на сказках про "чёрного жнеца", про косу, про могилы, про кресты, про то, как над кладбищем стонет ветер. Смерть в этих рассказах всегда была чем-то большим, отдельным, почти важным — как строгий чиновник, который приходит, ставит печать "конец" и уходит дальше. Болезнь же казалась чем-то вроде простуды: неприятно, долго, но не так страшно. Здесь, у стены, всё перевернулось. Смерть оказалась коротким словом, за которым иногда стоит одно мгновение и один звук, а болезнь — длинной, липкой дорогой, по которой тебя тянут, пока ты сам ещё не понял, где именно потерял себя. Смерть, когда она прилетает снарядом или пулей, очень честна. Как камень, который бросили — он или попадёт, или нет. Ты стоишь, бежишь, заряжаешь, орёшь команду, и в следующую секунду тебя может не быть. Или быть, но уже не тут, а где-то выше или ниже, если верить тем, кто верит. У этого есть ясность. Я видел, как человек ещё секунду назад ругался на погоду, а в следующую лежал с дырой в груди, и кровь у него текла так ровно и аккуратно, что казалось — кто-то чернила пролил. Ни криков, ни долгих речей, ни "прощайте, друзья" — просто выключили, как лампу. Страшно, да, но понятно. Болезнь так не умеет. Болезнь сначала садится на плечо, как кошка, и молчит. Сегодня ты просто чуть устал, завтра — не доел, послезавтра — замёрз, потом вдруг замечаешь, что лестница до вала стала вдвое длиннее, кашель не от пороха, а от какой-то дряни внутри, голова кружится даже без вина, а сапоги будто налиты свинцом. И никто, кроме тебя, этого ещё толком не видит. Ты ходишь, выполняешь команды, можешь даже смеяться, а внутри уже что-то заводит свои часы. У нас в лазарете таких много. В строю они ещё числятся, а по факту уже на полшага ближе к тем, кто в рву. У смерти звук громкий: выстрел, взрыв, крик, удар. У болезни звук другой — тихий, настойчивый. Сначала это кашель за перегородкой, который никак не унимается. Потом хрип ночами, когда в каземате все уже спят, а кто-то в углу разговаривает с воздухом, потому что жар поднимается так, что стены начинают дышать. Я однажды ночью проснулся от того, что рядом кто-то шептал: "отбей, отбей, отбей", и подумал, что зовут меня, как барабанщика. Оказалось — солдат в лихорадке просит у кого-то невидимого отбить отбой, чтобы эта ночь уже кончилась. Смерть от пули не успевает тебя унизить. Болезнь унижает по мелочам. Она забирает у тебя силу стоять прямо, потом — возможность держать ложку, потом — стыд за то, что уже не контролируешь собственное тело, и в конце концов забирает даже лицо, потому что в горячке черты расползаются, и в постели лежит кто-то, кого ты знаешь по имени, но в нём уже нет того, кого призывали. И когда его потом несут во двор, в общую яму, где свалены и те, кто умер красиво, и те, кто от гноя, на расстоянии уже не видно, кто из них во что играл. Есть ещё один вид смерти — наша местная, особенная, когда человек вроде бы умер, а потом всё равно стоит внизу, у рва, и тянет к тебе руки. И тут начинается самая грязная арифметика. Смерть как конец я ещё могу как-то принять: тело положили, прострелили, закрыли глаза, крест поставили. Но смерть, которая не до конца, — когда кто-то лежал на столе у лекаря, потом его вынесли во двор, вроде бы отпели, а через несколько ночей он идёт внизу, в мундире, весь в грязи, — это уже какая-то неправильная смерть. Как неправильно составленный счёт, где числа перепутали местами. И от этого никакие молитвы не помогают, потому что молились-то за упокой, а вышло — за возвращение. Болезнь с этой дрянью из рва переплетается очень странно. Лекарь говорит, что часть тех, кто лежит у него в палатке, уже "не жильцы", но за них всё равно держатся, мажут, режут, поят, что-то прижигают, а у стены шепчут, что пусть бы уж они лучше быстро — лишь бы не пополнили потом ряды тех, кто идёт снизу. Лекарь злится от этих шёпотов: для него они пока живые, пока дышат. А у нас на валу восемь из десяти уже мысленно переложили их в другую колонку: "позже сами придут, только другим ходом". И я не знаю, кто из нас хуже — тот, кто цепляется за каждое дыхание, или те, кто уже заранее увидел силуэт в рву. Мне иногда кажется, что болезнь у нас здесь считается чем-то вроде слабости, хотя на деле она просто ещё один враг. Про того, кто сгорел в лихорадке, говорят: "не дожал", "не дотянул", почти теми же словами, что и про того, кто застрял в рву. А про того, кто долго болеет и всё никак не помрёт, шутят, что "заразу экономит". Нечестные шутки, но без них, может, и сами бы уже разложились. Я слышал, как один солдат, у которого рука сгнила после пореза, сказал лекарю: "Отрежь по плечо, но только сделай это быстро". И в его голосе было меньше страха перед ампутацией, чем перед тем, что он будет ещё недели две смотреть, как его собственная плоть превращается в то, что мы вчера таскали крюками. Смерть, когда она в лазарете, не такая, как на валу. Там всё чисто: бинты, вода, молитвы, иногда даже тихая песня, если кто-то из санитаров не выдерживает тишины. Но в каком-то смысле она там более наглая. На валу она хотя бы рискует: пуля может не попасть, ядро отскочить, штык пролететь мимо. В лазарете она приходит, когда человек уже безоружен, без формы, без своих. И самое подлое, что вокруг неё суетятся, пытаются обмануть, задержать, а она всё равно в итоге забирает, только медленнее. Про болезнь в письмах мы почти не пишем. Смерть — да, про неё иногда можно намекнуть: "потеряли столько-то людей", "одного ранило". Болезнь же будто стыдно выносить наружу. Сказать: "я болен" — это как признаться, что ты слабее, чем должен быть. Хотя по факту тот, кто сейчас здоров, просто ещё не дошёл до очереди. Я сам, если честно, боюсь не простуды, не жара и не гноя. Я боюсь вот этого "стать обузой": когда ты уже не в строю, но ещё не в яме. Лежишь в промежутке, и над тобой спорят: жить ему или проще списать. Я задумался недавно: что хуже для памяти — умереть сразу, красиво, "на поле, с флагом", или долго, тихо, в лазарете от какой-нибудь горячки. Про первых рассказывают: "пал при штурме", "закрыл собой пушку", "погиб с саблей". Про вторых максимум скажут: "не вынес". Словно это коробка, которая под тяжестью сломалась. Хотя иногда те, кто умирают от хвори, до последнего держатся за жизнь куда цепче, чем те, кого разорвало на куски ещё до того, как они успели испугаться. Ещё одна странная мысль, от которой никуда не деться: мы очень много говорим о смерти, почти не говоря о том, как жить между приступами болезни. Жизнь у стены вообще похожа на странный промежуток между "ещё нет" и "уже почти". Я видел, как ребята делят хлеб так, словно он последний, а потом смеются, спорят, играют в карты, как будто до вечера нет никаких шансов умереть. И в каждом этом смехе сидит маленькая, совсем незаметная дрожь: а вдруг уже в следующем кашле будет что-то не то? Болезнь у нас — это не только жар и кровь. Это ещё и то, что происходит в голове. Душевед про это никогда вслух не скажет, но я видел, как он смотрит на тех, кто слишком часто просится на вал, будто там им спокойнее, чем в каземате. Не потому, что они герои, а потому что внутри у них уже такой бардак, что шум пушек тише, чем собственные мысли. Когда человек начинает искать смерть, как лекарство от мысли, — это тоже болезнь, только её не латают бинтами. Её либо заглушают, либо записывают, как я сейчас. Для меня самая страшная сцена — не когда мёртвые идут на вал, и не когда кого-то разносит ядром. Самая страшная — когда в лазарете сидит лекарь, уставший, с кругами под глазами, и по списку решает, кому дать ещё один шанс, а кому — только опиум, чтобы не мучился. Строки, лица, раны, температура, шансы. Это такая тихая казнь: без барабанного боя, без строя, без команд. И я рад, что пока стою по другую сторону этого стола. Но кто сказал, что завтра я не окажусь там, на каталке, с мокрым от пота лбом и чужими руками у своего горла? Думаю, если бы мне дали выбор, я бы всё равно выбрал смерть короткую, даже с криком, даже с болью, чем медленную, как плохая песня, которая никак не кончится. Но тут выбор не нам принадлежит. Нам принадлежит только то, что между: как мы смотрим на тех, кто уже в лазарете, как говорим о тех, кто заболел, как потом рассказываем о тех, кто умер "не совсем по-геройски". И ещё — как сами держим голову в руках, когда понимаем, что сегодняшняя слабость может быть завтрашней хроникой. Я не знаю, кто меня заберёт — пуля, штык, хворь или вот эта местная мерзость, которая вытаскивает людей из могил. Может, всё сразу. Но чем больше я смотрю на это всё, тем больше понимаю, что самые грязные битвы идут не на валу и не в рву, а в лазарете и в голове. Там смерть и болезнь договариваются, как именно тебя забрать. А пока они советуются, ты ходишь по стене, бьёшь по барабану, пишешь на бумаге и делаешь вид, что у тебя ещё есть выбор. Вот это "делать вид" я и стараюсь не терять. Пока пишу — живой. Пока боюсь болезни не меньше, чем смерти — тоже живой. А всё остальное… всё остальное когда-нибудь врач, священник или какой-нибудь писарь сведёт в одну строчку: "умер от ран", "умер от хвори", "умер при исполнении", "пропал без вести". Четыре сухих варианта. И ни один не расскажет, как на самом деле всё это пахло, звучало и как именно человек пытался прожить между двумя ударами — первым кашлем и последним вздохом.