ГЛАВА 4: Письмо, которое я не написал честно

Утром мы проснулись не от пушек и не от Маркуса, а от тишины. Это было странно. Обычно день либо врывается в каземат грохотом, либо матом, либо холодной водой, а тут я открыл глаза сам, потому что во сне вдруг понял: слишком спокойно. В щели под потолком уже пробивался свет, народ вокруг ворочался, потягивался, кашлял, но никто не орал "к валу", никто не срывал одеяла. На мгновение я подумал, что всё кончилось, что это тот самый день после войны, о котором любят говорить в песнях, когда можно не подскакивать от каждого звука. Потом услышал, как за стеной всё-таки прошаркали сапоги, как привычно зарычал Маркус, и понял: нет, просто нас сегодня решили не убивать с рассвета. Маленький отпуск, как кость собаке. На построении у внутреннего двора Лоррейн объявил, что часть роты сегодня останется на стене, а часть — "для поддержания санитарного и морального состояния личного состава" будет отпущена в город: помыться, поменять бельё, получить жалование, написать письма. Я попал во вторую половину. Жюль, услышав слово "помыться", театрально вдохнул: "Вот оно, чудо господне", за что сразу получил лёгкий подзатыльник от Маркуса с напоминанием, что мы не на ярмарке. Но по глазам было видно, что он тоже рад. Я, если честно, тоже. Я уже забыл, как это — идти по улицам не строем, а просто ногами, без барабанного ритма в руках. Нас провели до небольшого госпитального двора, где стояла длинная очередь к баням, к лекарю и к той самой комнате, где писали письма домой. Я сидел на лавке, в руках крутя свой платок, в который за последние недели впиталось больше пороха, чем пота, и смотрел, как один за другим туда заходят солдаты. Кто-то выходил с облегчением, кто-то — с красными глазами, кто-то ругался. Рядом писарь в залоснившемся сюртуке записывал, кому и куда, и время от времени громко выкрикивал: "Кто неграмотный — подойдите, поможем составить". Я не неграмотный. Учитель в деревне бил меня линейкой по пальцам, пока я не научился писать более-менее ровно. Но тут я понял, что уметь выводить буквы — это одно, а уметь сказать то, что надо, — совсем другое. В дневнике я могу хоть матом, хоть как, лишь бы честно. А в письме… В письме на другой стороне будет мама, которая всю жизнь понимала войну только по рассказам соседей да по редким похоронкам. Я вдруг очень ясно представил, как она держит лист, как напрягает глаза, чтобы прочитать каждую мою корявую букву, как ловит смысл между строк. Когда моя очередь дошла, я всё равно зашёл в комнату. Там пахло чернилами, бумагой и чем-то кислым, человеческим — как в школе, только вместо детских голосов здесь были тяжёлые, взрослые вздохи. За столом сидел тот самый писарь и душевед, мой "психолог", как я его называю. Душевед что-то отмечал в своей папке, краем глаза посматривая на тех, кто писал. Писарь поднял голову: — Сам писать будешь или продиктуешь? — Сам, — сказал я и сел. Передо мной лежал чистый лист. Такой же белый, как страницы блокнота в первый день. Только если в дневнике я мог испортить лист чем угодно, здесь каждая клякса казалась преступлением. Я написал вверху: "Дорогая мама". Посмотрел на эти два слова и застрял. Что дальше? "У меня всё хорошо" — враньё. У меня не всё хорошо. Я жив, но это не то же самое. "Со мной всё в порядке" — хоть вешай себя на этом слове. Что такое "в порядке", когда ты уже видел, как твой товарищ идёт на тебя без глаз? "Не волнуйся" — а она всё равно будет. Я поднял голову, увидел, как напротив какой-то солдат диктует писарю: "Пиши: жив, здоров, слава Богу, служу верно, целую, обнимаю". Писарь послушно выводил эти слова, как лекало. Душевед мельком посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я попробовал по-другому. "У меня живо здоровье", — вышло криво, я зачеркнул. "Со мной всё терпимо, не плачь, пожалуйста" — тоже зачеркнул. Потом рука сама написала: "Я служу при стене, у нас всё спокойно, иногда бывает страшно, но я держусь". Я перечитал и понял, что это самое честное, что я сейчас могу написать, не убив её наповал. От слова "страшно" по спине пробежал холодок, но я его оставил. Пусть знает, что это не прогулка, но и не тот ад, который у меня в голове. Дальше пошли обычные вещи: про то, что у нас хороший сержант, строгий, но справедливый; что офицер помнит моё имя (я специально это написал, чтобы она гордилась); что выдали нормальное бельё; что хлеб дают каждый день; что я ещё не успел ни разу простудиться. Я почти физически чувствовал, как каждое "хорошо" в этом письме натягивается, как тонкая кожа на барабане, готовая лопнуть. Но ломать её — значит послать домой не письмо, а осколок с фронта. В конце я написал: "Я часто вспоминаю, как помогал тебе в лавке, как мы смеялись над тем, что у нас сапоги для тех, кто бегает от жизни. Тут, кажется, сапоги для тех, кто бежит навстречу. Не бойся. Я вернусь, если Бог даст". Слово про Бога я приписал по привычке — так здесь говорят, даже если не верят. Подписался: "Твой сын, Люсьен". Когда я сложил лист, душевед подошёл ближе, как будто случайно. — Закончил? — спросил. — Да, — ответил я. — Много вычёркивал, — заметил он, глядя на корзину с бумажными комьями. — Не всё, что думаешь, надо писать домой, — буркнул я. — Это верно, — кивнул он. — Для того у вас есть дневник. Не путайте эти два адресата. Мне стало неприятно от того, что он так легко залез в мою голову. Но в словах было что-то правильное. Письмо — это маска, дневник — лицо. Так и получается. После письма нас, кто был не на очереди в баню, отпустили на пару часов в город. Без строя, без песен, просто "до такого-то места и обратно, не напиваться, не драться, не пропадать". Мы с Жюлем и ещё парой ребят двинули туда, где по слухам ещё продавали что-то, кроме военных пайков. Город встретил нас смесью запахов: жареного, тухлого, мокрого камня и чужих жизней. Где-то торговали овощами, кричали, спорили о цене; где-то дверь была забита досками, и на них углём написано "здесь больше никого нет". Жюль сразу заметил лавчонку с табаком и сладостями, потянул туда. По дороге он двести раз повторил, что если война заканчивается завтра, то он всё равно хочет умереть с конфетой во рту, а не с грязью. Я смеялся, хотя шутка была из тех, что лучше бы не становились правдой. В лавке хозяйка, полная женщина с усталым лицом, глядела на нас, как на мешки с монетами и смертью одновременно. Мы купили по кусочку чего-то вроде халвы, дешёвый табак для тех, кто не умеет, но хочет казаться взрослым, и вышли на улицу жевать. Еда была приторная, липкая, налипающая на зубы, но я вдруг понял, насколько она живая по сравнению с той серой кашей, что выдают у стены. Жюль жевал и, как всегда, болтал без остановки: про девчонку, которую увидел у колодца и которой, по его словам, он обязательно сделает предложение, если выживет; про то, как после войны купит себе лавку и будет продавать совсем не то, что сейчас — а что-то смешное и ненужное, только чтобы люди приходили не со страхом. Я слушал и думал, что вот он — настоящий семнадцатилетний. Я такой же по паспорту, только внутри где-то уже дребезжит железо. По дороге обратно мы прошли мимо группы детей, игравших в солдатиков. Один мальчик держал палку, как ружьё, другой стучал по опрокинутому ведру, как по барабану. Они маршировали, выкрикивая кривые команды, слышанные, видно, от взрослых. На секунду мне захотелось подойти, поправить им шаг, показать правильный ритм. Потом я поймал себя на том, что представляю, как через несколько лет эти же мальчики будут стоять на настоящем валу и смотреть вниз в ров. От этой мысли сладость во рту стала горькой. Вернувшись к стенам, я почувствовал себя так, будто город — это тоже какой-то сон, чужой и ненадёжный. Здесь всё снова было на своих местах: пушки, мешки, лица уставших солдат. Смена рассказала, что днём было тихо, только вдалеке слышали какое-то движение, но до нас не дошло. Маркус встретил нас не криком, а коротким кивком, как будто мы сходили не в город, а на другой участок фронта. Вечером, пока мы готовились к очередной ночи, душевед подошёл ко мне ещё раз. — Как письмо? — спросил. — Ушло, — ответил я. — Что в нём? — Всё нормально, не волнуйся, мама, я молодец, — фыркнул я. Он чуть усмехнулся. — А в дневнике что напишете? Я посмотрел на него и вдруг почувствовал злость. — В дневнике я напишу, что сегодня видел детей, играющих в солдатиков, и подумал, что им лучше бы играть в пекарей. Что конфета на языке вкуснее пороха в носу. Что я соврал маме, но сделал это не потому, что не доверяю, а потому что не хочу класть ей в голову тот же мусор, что у меня. Этого достаточно? Он кивнул, серьёзно, без улыбки. — Более чем. Главное — не меня об этом информировать, а себя. И ушёл. Ночь выдалась на удивление спокойной. Мёртвые, видимо, тоже иногда берут выходной. Мы всё равно стояли на посту, слушали, смотрели в туман, но ров был тих. Только ветер время от времени шевелил грязь, и у меня каждый раз ёкало: не поднялся ли кто-то. Пушки молчали. Стрелки зевали, прикладывая рукав к лицу. Маркус ворчал что-то про "ненавижу тихие ночи, после них всегда хуёво". Когда смена наконец пришла, я спустился в каземат и открыл блокнот, не дожидаясь, пока все улягутся. Надо было успеть записать день, пока он не растворился в общей серой каше. Я написал про письмо маме, про сладость, которая стала горькой, про детей с ведром вместо барабана. Про то, что сегодня впервые за долгое время я шёл по улице и не думал, откуда удобнее стрелять. Про то, как внутри всё равно не отпускало ощущение, что город — это всего лишь передышка между двумя залпами. В конце я написал: "Сегодня я выдумал для мамы другой мир, где я просто служу, просто мерзну, просто устаю. А этот, настоящий, оставил здесь. Если вдруг кто-то потом прочитает и письмо, и дневник, он увидит, что у одного и того же Люсьена есть два лица: для дома и для стены. И, может быть, поймёт, почему иногда кажется, что мне не семнадцать, а все семьдесят. Просто война сжирает лишние годы авансом". Перо остановилось, чернила чуть растеклись. Я посмотрел на последнюю строчку, почувствовал, как ком в горле, который весь день мешал, наконец начал понемногу таять. Не потому, что стало легче, а потому что я хотя бы объяснил это самому себе. Я задул лампу, спрятал дневник, лег, слушая, как Жюль на соседней койке шепчет во сне: "ещё чуть-чуть, ещё один день". На валу наверху кто-то прошёл, поскрипывая сапогами. Ров молчал. Город спал как мог. А я думал, что, наверное, самое честное, что я написал за сегодня, — это то маленькое слово "страшно" в письме маме. Остальное она прочитает между строк. Остальное я оставил здесь. Спать, конечно, я не сразу ушёл. Тело вроде бы уже проваливалось, тяжёлое, как мокрый шинель, а голова всё равно крутилась, как барабан, когда его оставишь на краю стола и случайно задень. В темноте каземата было слышно всё: как кто-то переворачивается, как кто-то тихо храпит, как кто-то шепчет чужое имя — не по уставу, не по-военному, а по-человечески, с той интонацией, которой здесь почти не осталось. И под этот шорох я вдруг вспомнил не вал, не ров и не мёртвых, а кухню дома, где мама, склонясь над столом, читает письмо от двоюродного, морщит лоб и пытается угадать, где он приукрасил, а где честно. Наверное, она так же будет читать и моё. Сядет, подвинет к себе лампу, проведёт пальцем по строкам, где я написал, что служу при стене, что страшно иногда, но я держусь, и начнёт вслушиваться в промежутки. Мать ведь всегда читает и то, чего нет на бумаге. Она (я это точно знаю) увидит там каждое зачёркнутое слово, которого я не оставил, почувствует, где рука дрогнула, хотя по чернилам этого не видно. И вот от этой мысли стало как-то особенно гадко: выходит, я её всё равно обманул, даже оставив слово "страшно". Просто обман не в том, что написал, а в том, чего не дописал. Рядом шевельнулся Жюль, перевернулся на спину, уставился в потолок, и я услышал его шёпот: — Ты письмо кому-то писал? — Маме, — ответил я так же тихо. — И что? — Наврал, что всё терпимо, — усмехнулся я без улыбки. — А ты что думал, — зевнул он. — Я отцу вообще написал, что у нас тут чуть ли не курорт. Если ему сказать как есть, он через стены пойдёт. Пусть лучше считает, что я просто где-то далеко учусь плохому жаргону. Мы оба тихо фыркнули. В его голосе не было стыда. Скорее, какая-то усталая признательность к этой маленькой лжи. Как будто, если честно развернуть на дом весь этот вал, дом просто треснет. — Думаешь, это правильно? — спросил я. — Думаю, мы тут и так достаточно грязи на себя взяли, — после паузы ответил он. — Зачем ещё домой её тащить? Им там нужна не наша правда, а наша живая морда, если повезёт. Он повернулся на бок и вскоре засопел. А я ещё долго лежал и думал о том, что у нас получилось два фронта: один здесь, против тех, кто снизу, другой там, в письмах, против того, чтобы не сломать своих. На одном мы держим вал, на другом слова. И если на первом ошибёшься, упадёт тело, а на втором что-то в глазах у тех, кто ждёт. Утром, когда нас опять подняли, каземат уже гудел по-другому. Кто-то обсуждал, что баню дали всего на десять минут, кто-то ругался на сапоги, кто-то хвастался, что получил "настоящий" табак. Но больше всего говорили про почту: вроде бы на склад пришёл мешок ответных писем, и вечером будут раздавать. Это объявление пробежало по роте, как лёгкий ток: лица, ещё секунду назад одинаково серые от недосыпа, вдруг чуть оживились. День прошёл как обычно: вал, ров, тренировки, сапёры, стрелки, команды. Мёртвые в этот раз не показались, но каждый шорох внизу заставлял вздрагивать. Где-то к закату на плацу действительно вывесили доску, а рядом с ней поставили ящик с письмами. Писарь вышел, громко прокашлялся и начал читать фамилии. Люди тянули шеи, как дети к прилавку с игрушками. — Морель! — наконец прозвучало, и у меня в груди что-то глухо хлюпнуло, как вода в бочке. Я подошёл, получил конверт, чуть помятый, с чужим аккуратным почерком — не маминым, не отцовским. Обратный адрес был наш, деревенский. Я почувствовал, как пол уходит на секунду из-под ног: вдруг это та самая похоронка, только наоборот, не от меня им, а от кого-то мне? Открыл, стараясь не порвать. Внутри был лист с простым письмом. Писала мама, только чужой рукой: значит, кто-то ей помог. "Дорогой сын Люсьен, мы рады, что ты жив. Верим, что ты справишься. Тут всё по-старому: лавка, сапоги, соседи, спорим о ценах и о том, когда всё закончится. Я молюсь за тебя каждый день. Пиши чаще. Не ври слишком, я всё равно чувствую. Но и правдой не убивай, я тебя живым жду, а не с рассказами про смерть. Твоя мама." Я перечитал несколько раз ту строку: "Не ври слишком, но и правдой не убивай". И понял, что она, даже не видя моих зачёркнутых черновиков, всё равно угадала, как оно у меня устроено внутри. Между "слишком" и "убить" осталось тонкое поле, где я могу дышать. — Чего там? — Жюль заглянул через плечо. — Мама просит не убивать её правдой, — ответил я. — Умная женщина, — кивнул он. — Скажи ей, что у тебя с этим хорошо получается. Маркус прошёл мимо, бросил взгляд на бумагу и только хмыкнул: — Письма это тоже оружие. Только аккуратнее, чем ружьё. Не роняй. Вечером, сидя опять в каземате, я открыл дневник уже с другим ощущением. Если раньше он был просто местом, куда можно скинуть из головы всё слизью и гарью, то теперь это стало похоже на мост между тем, что я посылаю домой, и тем, что оставляю здесь. Я записал слова мамы почти дословно. Потом добавил: "Похоже, дома лучше понимают, как тут, чем некоторые, кто рядом. Может, потому что им страшно потерять, а не страшно скучать". Я долго смотрел на эту фразу, потом приписал перед ней ещё одну короткую строку: "Сегодня я понял, что письма в обе стороны — это не обмен новостями, а обмен масками. Дома надевают мою смелую, а здесь — мою усталую. Единственное место, где лицо остаётся голым, — вот это". На этом я поставил точку. Не потому что мысли кончились, а потому что почувствовал: для этого дня сказано достаточно. Я захлопнул блокнот, спрятал его обратно, лёг и впервые за множество ночей почувствовал не только страх перед тем, что может вылезти из рва, но и какое-то странное, тихое упрямство. Если уж мне выпало быть барабанщиком третьего Лондонского, значит, помимо того, чтобы держать ритм строю, я ещё буду держать ритм этим страницам. Письма домой пусть будут аккуратно подрезанными, запоздалой правдой. Здесь — будет всё остальное. Так закончился день письма и день без штурма. Завтра, я знаю, всё может опять разнести пушками и шорохами снизу. Но сегодня у меня есть лист, где мама сказала, что ждёт меня живым, и эти строчки в дневнике, где я наконец честно написал, как именно я делю правду на две части. Для семнадцатилетнего это, наверное, слишком взрослое ремесло, но другой возраст мне уже не достанется.