ГЛАВА 8: Что правильно, когда всё неправильно

У нас тут любят слово "мораль". Им как тряпкой вытирают всё подряд: и грязь, и кровь, и собственную совесть. "Поднять мораль", "подорвать мораль противника", "моральный дух", "моральная устойчивость". Старший офицер приезжает со штаба обязательно в одной речи использует три раза, иначе, наверное, не засчитают выступление. Священник в каземат приходит — тоже говорит про мораль, только ещё и с богом впридачу. Душевед свой не отстаёт: "Моральные опоры", "ценностный каркас". У каждого своё определение, а нам, рядовым, жить внутри всего этого как внутри слишком тесного мундира: тянет, жмёт, но выдать новый никто не спешит. В то утро, когда всё началось, мораль у нас была где-то на уровне грязи в рву. Не то чтобы все хотели бросить стены и бежать — бежать всё равно некуда, — но внутри было то самое ощущение, когда ты слишком долго держишь барабан на плече и уже не чувствуешь ремня. Он есть, он врезается, а сознание выкидывает этот факт, чтобы не сойти с ума. Вот так же и с "правильно-неправильно": где-то оно есть, но трогать лишний раз страшно. После ночи со светящимся мертвецом и лесной ямой нас формально "отпустили": пару смен подряд мы снова стояли на северной стене, занимались привычным делом, делали вид, что ничего особенного не случилось. Про лес никто вслух не говорил, как про какую-то семейную мерзость, которую все видели, но теперь дружно делают вид, что нет. Душевед ходил по своим делам, записывал что-то в книжку, выглядел немного более усталым, чем обычно, но, если бы я не был там, на той поляне, я бы решил, что ему просто плохо варили кашу. Маркус и Лоррейн тоже молчали. А вот в роте стало… вязко. Даже шутки Жюля звучали так, будто он их достает из грязи, стряхивает и кидает на стол. В каземате по вечерам стали чаще вспоминать тех, кто уже "ушёл" — не просто по фамилиям, а по мелочам: кто как смеялся, кто как сапог шнуровал, кто воду пил, не глядя. Такое начинается, когда живых вокруг слишком много погибших. В этот день нас снова, как в плохой пьесе, построили на плацу. Третий раз за неделю. Значит, сверху опять спустили какую-то бумагу. На помост вышел майор — не из наших, из крепостных, в мундире, который ещё помнил времена, когда здесь строевой шаг был важнее очередного штурма. Лицо у него было такое, будто его вырубили из сухого дерева, а потом забыли добавить хоть пару человеческих черт. — Солдаты третьего Лондонского, — начал он своим сухим голосом, — в последние дни замечено падение… Я уже заранее догадался, какое слово прозвучит. — …морального состояния личного состава. Он сделал паузу, будто это "моральное состояние" должно было повиснуть над нами, как ядро в воздухе. — Отмечены случаи нарушений дисциплины, распространения панических слухов, — продолжал он, — и даже попытки… Он снова сделал паузу, но тут пришлось, потому что на слове "даже" кто-то тихо хмыкнул, слишком устало, чтобы это считать открытым неповиновением. — …самоповреждения, — наконец выдавил он, явно не желая использовать слово "самоубийство". — Это недопустимо. Это подрывает обороноспособность крепости и честь полка. Я смотрел на него и думал, что этот человек, наверное, в своей жизни максимум падал с лошади в грязь. Может, видел кровь — чужую, аккуратно сложенную на перевязочном пункте. Но так, как у нас, когда сапог соскальзывает в рву, а потом рука нащупывает "что-то мягкое", он точно не жил. Майор говорил ещё долго. Про бог, про короля, про родину, про долг, про "стойкость нравственных основ [нравственных основ [? внутренняя решимость действовать правильно, даже когда страшно]]", про "пример предков". Где-то в середине речи я поймал взгляд душеведа: он стоял в стороне, не на помосте, не с нами, как обычно, между мирами. По глазам было видно, что ему эта речь не нравится, но он, как и мы, обязан выслушать. — Ваш моральный долг — сохранять веру в победу, — завершил майор, — дисциплинированно исполнять приказы и не допускать позорных проявлений малодушия. В особенности — среди молодых, на которых смотрят старшие. Тут он взглянул почти прямо на меня, как будто знал, что ночью я видел того солдата с перерезанным горлом, про которого он сейчас обтекаемо говорит. — Чтобы укрепить мораль, — продолжил он, — на всех участках стены введены дополнительные молитвенные часы, а также… Дальше я уже не особо слушал. "Дополнительные молитвенные часы" — отличное лекарство от светящихся мертвецов и рвов. Я, конечно, понимаю, что священник тоже должен что-то делать, но иногда кажется, что эти люди верят: если правильно расставить слова по листу, мир обязан им подчиниться. После построения нас отпустили, но "моральную обработку" решили продолжить на местах. К вечеру в каземат пришёл всё тот же священник, отец Бенуа — мужчина с усталым добрым лицом и глазами, которые видели больше похорон, чем крещений. Он не стал собирать нас строем, просто сел на ящик, положил ладони на колени и сказал: — Я не буду вам повторять то, что вы уже слышали на плацу. Только скажу: бояться не стыдно. Стыдно — позволить страху заставить вас предать товарища. Я слушал и думал о том стрелке, который побежал за светящимся мертвецом, и о солдате с южной батареи, который полоснул себя штыком. Кто из них кого предал? Себя? Нас? Или это мы предали, потому что сделали вид, что ничего не случилось? После его ухода мне захотелось написать в дневнике: "Мораль — это то, чем начальство прикрывает свои ошибки, а мы — свою усталость". Но я пока сдержался. Настоящая "мораль" началась к вечеру. Сначала ничего не предвещало. Дежурство на северной стене, мы с Жюлем и ещё парой ребят в запасе, Маркус ругается на молодого, который вечно держит ружьё так, будто боится его испачкать, дозорные меняются, внизу ров шевелится лениво — можно подумать, что мёртвые тоже устают. А потом пришёл приказ: выделить людей в патруль у внутренних ворот. Не для парада — для того, чтобы "встретить и сопроводить прибывающих". Никто не уточнил — кого. "Прибывающие" в осаждённом городе — это всегда что-то нервное. Либо подкрепление, либо беженцы, либо раненых повезли из другой части. — Морель, Жюль, ещё двое со мной, — сказал Маркус. — Барабан бери. — А зачем? — вырвалось у меня. — Мы что, встретить их маршом должны? — Приказ: "патруль военной полиции плюс сигнальщик", — сухо ответил Маркус. — У нас сигнальщик ты. И вообще, мало ли, вдруг надо будет отдавать команды, а голос сядет. Я не стал спорить. Барабан, так барабан. У внутренних ворот, что выходили на одну из больших улиц, стояла повозка, за ней — ещё две. На них я сначала увидел только брезент. Когда подъехали ближе, стало ясно — это не подкрепление. Это больные. Запах ударил ещё до того, как солдаты-возчики начали спрыгивать и докладывать. Лазаретный запах: пот, лекарства, гной. Смешанный со свежим холодом улицы, он казался чуть менее удушливым, но от этого не менее мерзким. — Кто такие? — спросил офицер ворот, молодой, но старательно копирующий суровый взгляд старших. — Перевод из западного лазарета, — ответил тот, что сидел на первой повозке. — Там переполнено. — Перевод — сюда? — не выдержал кто-то из наших. — А куда ещё? — пожал плечами возчик. — За стены их не вывезешь, в ров не сбросишь, умирать тоже где-то надо. Он говорил это без злобы, скорее с тем самым отвлечённым усталым тоном, в котором у нас тут произносят любые вещи, от "закончилась сарделька" до "ещё один взвод не вернулся". Брезент приподняли. На солдатских носилках лежали люди. Часть — бледные, в поту, но живые. Часть — уже с тем особым выражением на лицах, когда человек ещё дышит, а глаза уже куда-то ушли дальше стены. У двоих на руках и ногах были повязки, уже пропитанные чем-то тёмным. Я почувствовал, как в животе всё сжалось. После рва я не думал, что меня ещё можно удивить человеческим телом, но болезнь, как я уже понимал, умеет быть во сто раз подлее. — Часть раненые, часть… — начал было лекарь, который ехал с ними, но осёкся, подбирая слово. Душевед, оказывается, уже стоял рядом. Где он взялся, я даже не заметил — будто вырос из тени ворот. — Часть — в тяжёлом состоянии, — спокойно сказал он. — Так в отчётах пишут. Лекарь кивнул, с благодарностью цепляясь за эту формулировку. — И что? — спросил офицер. — Лазарет приказал принять? — Лазарет приказал рассортировать, — тихо ответил душевед. — Тех, кто ещё может быть спасён, внутрь. Тех, кто… — он посмотрел на повязки, — …возможно, уже не совсем наши, оставить здесь до решения. Я почувствовал, как у меня в голове щёлкнуло: вот она, настоящая "мораль". Не та, про которую рассказывал майор, и не та, о которой говорил священник. Та, которая сейчас решит, кого считать человеком, а кого — грузом. Лазаретный лекарь замялся: — Я… не могу так. Для меня они все ещё… — Для вас — да, — мягко сказал душевед. — Для стены — не все. Маркус стоял рядом, слушал, сжав челюсти. Я видел, как у него на скулах ходят мышцы. — Приказ какой? — спросил он. — Конкретно. — Конкретно, — сказал душевед, — тех, у кого признаки [признаки [? явные следы заражения или странного изменения: изменение кожи, запах, странные судороги]]… вы понимаете, о чём я, — не пускать вглубь города. — А что с ними делать? — спросил кто-то из воротной стражи. — Временное карантинное отделение, — сказал душевед. — Здесь, у стены. Под надзором. Я видел лица тех, кого уже мысленно записали в "временное". Там было всё: страх, злость, отчаяние, тупая усталость. Один парень, совсем мальчишка, держался за край носилок так, что костяшки побелели. — Я… я ещё ходить могу, — прохрипел он. — Я сам дойду. Я не… У него на шее была повязка, из-под которой уже просачивалось что-то тёмное. Глаза — слишком блестящие. — Не тебе решать, куда ты дойдёшь, — грубо сказал воротный офицер, потому что ему самому было страшно. — Стой, — вмешался Маркус. — Может, его ещё можно… — Сержант, — тихо, но твёрдо сказал душевед, — вы были в рву. Вы видели. Вы знаете, что часть тех, кто сегодня ещё говорит, завтра может встать там. Маркус сжал кулаки так, что пальцы побелели. — Знаю, — выдавил он. — Тогда не заставляйте меня объяснять это по-другому, — так же тихо добавил душевед. Это был тот момент, когда вся "мораль" за пять минут встала во весь рост. Лекарь, который не хочет бросать своих. Душевед, который понимает, что бросить — единственный способ не расползтись дальше. Офицер, который не хочет принимать решение сам. Мы, солдаты, которые должны или выполнить приказ, или потом жить с тем, что не выполнили. Я смотрел на парня с повязкой. На его растерянные глаза. На то, как у него дрожит губа. И думал, что ему, по идее, сейчас должно быть меньше страшно, чем нам: он уже в той очереди, где направление одно. Но по его лицу было видно, что он ещё не успел это понять. — Морель, — вдруг сказал Маркус. — Сюда. Я подошёл. — Ты ведь любишь всё записывать, — произнёс он, странно глядя на меня. — Запомни сейчас внимательно. Это и есть война. Не рвы, не штурмы, не красивые разговоры на плацу. Вот это. Он кивнул на повозку. — И что здесь, по-вашему, правильно? — спросил я слишком резко. Маркус посмотрел сначала на меня, потом на душеведа, потом на парня. — Правильно, — сказал он наконец, — чтобы завтра в рву не было тех, кого мы сегодня могли не пустить внутрь. А остальное… — Остальное уже наша личная ноша, — договорил за него душевед. — Не стены, а совести. В итоге решили так, как обычно решают в таких случаях: наполовину по приказу, наполовину по человечески. Тех, у кого раны были чистые, просто тяжёлые, повели в лазарет. Тех, у кого кожа уже начала темнеть странными пятнами, у кого изо рта шёл тот самый сладкий запах, на который мы в рву уже научились реагировать, оставили здесь, в отдельном помещении при воротах. Формально под наблюдением. Неформально в предбаннике, из которого два выхода: либо в ящик, либо вниз, в ров, если вдруг начнётся то, что началось с тем светящимся. Парня с повязкой на шее отнесли туда. Он пытался хвататься за воздух, за наши рукава, за что угодно. Его пальцы один раз зацепили мой ремень от барабана. Я почувствовал это, как удар током. — Мы… мы же свои… — прошептал он. Я не нашёл, что ответить. — Мы до тебя ещё вернёмся, — сказал Маркус, и по тону было непонятно, это утешение или честное обещание. Вечером, когда мы вернулись в каземат, Жюль долго молчал. Потом вдруг сказал: — Знаешь, Люсьен, майор днём про мораль говорил. А мне вот теперь интересно: с точки зрения его морали мы сегодня что сделали? Спасли город или бросили своих? — С точки зрения его морали, — устало ответил я, — мы выполнили приказ. — А с точки зрения твоей? — упрямо спросил он. Я замолчал. Внутри всё крутилось. Если оставить их живыми и пустить внутрь — это предательство живых. Если не пустить, даже если у кого-то ещё был шанс — это предательство этих конкретных. В мире, где мёртвые встают внизу, слово "правильно" ломается быстрее ружейных прикладов. — Я пока не знаю, какая у меня мораль, — честно сказал я. — Но знаю, что, если завтра он встанет в рву, будет хуже, чем сегодня. — А если не встанет? — тихо спросил Жюль. Я не ответил. Потому что именно это "если" и было настоящей занозой. Душевед заглянул к нам ближе к ночи. Не для лекции, просто посмотреть, не развалились ли по углам. — Как вы? — спросил он. — Нормально, — ответил Маркус за всех. — Это не ответ, — мягко заметил душевед. — А другого у нас нет, — жестко бросил сержант. Душевед посмотрел на меня, как будто искал во мне отдельный ответ. — Хочешь, я тебе скажу, что ты сегодня увидел? — спросил он. — Я и так видел, — буркнул я. — Ты увидел, — продолжил он, не обращая внимания на тон, — что мораль — это не набор красивых фраз про честь. Это то, как ты распределяешь чужую и свою боль, когда все варианты плохие. — Прекрасное определение, — мрачно ответил Жюль. — Запишем золотыми буквами у входа в ров. — Можешь записать и так, — кивнул душевед. — Но, если хочешь держаться, запомни ещё одну вещь: не пытайся тащить всё это один. Делите ношу. Иначе один человек под ней ломается быстрее, чем трое под равными частями. — Это вы сейчас про того с южной батареи? — спросил я. — Про всех, — сказал он. Когда он ушёл, я долго сидел с блокнотом в руках, но не открывал. Странно, но впервые с начала этого дневника мне не хотелось писать. Не потому, что нечего — наоборот, потому что всего слишком много. Как в рву: не знаешь, за что браться, чтобы не уйти с головой. В конце концов, всё-таки открыл. Написал коротко: "Сегодня мы немного предали кого-то, чтобы, возможно, не предать всех. Не знаю, как это вписывается в мораль, но вот как это вписывается в жизнь". Потом добавил: "Я всё больше понимаю, что моя мораль — это набор маленьких "не": не бросить товарища на валу, не соврать так, чтобы из-за этого кто-то умер, не стрелять в спину, не закрывать глаза, когда их надо открыть. Всё остальное — оттенки серого, в которых нас заставляют жить те, у кого мораль нарисована чернилами на бумаге". Я закончил запись, поставил точку и хотел уже задуть лампу, когда снаружи что-то изменилось. Сначала это было как лёгкая дрожь в воздухе. Не землетрясение, нет. Скорее, как будто вдоль стены прошёл тяжёлый шаг. Потом второй. Потом третий. Каземат, конечно, не дом на ножках, но я почувствовал, как по деревянным нарам прошла едва заметная вибрация. Жюль поднял голову: — Чувствовал? — Чувствовал, — ответил я, откладывая перо. Снаружи послышался крик часового: сначала обычный, дежурный — что-то про смену, про доклад. Потом другой — уже неуставной, срывающийся: — К валу! Люди в каземате начали вскакивать. Кто-то матерился, кто-то пытался одной рукой запихнуть ногу в сапог, а другой уже хватался за ремень. Маркус вылетел в проход как молния: — Подъём, сукины дети! Живо! Я схватил барабан, наполовину на автомате, наполовину уже на этом звуке, который всегда значит одно: сейчас будет плохо. Но к этому мы привыкли. А дальше случилось то, чего я ещё ни разу не слышал за всё время у стены. Сначала — странный, рваный крик откуда-то сверху, с вала. Не человеческий и не вполне звериный. Как будто железо само закричало. Потом — чёткий, тяжёлый лязг, как если бы о камень ударились сразу десяток латных сапог. Этот звук я знал только по рассказам тех, кто служил в кавалерии, и по редким парадам в мирное время. Кто-то в проходе, прямо над ухом, рявкнул, срывая голос: — Кирасир! У меня внутри всё сжалось в ледяной ком. Кирасир это тяжёлая кавалерия, это люди в броне, это грохот, от которого у земли подгибаются колени. Но мы-то на стене, над рвом, против мёртвых. И пока я записываю эти строки, барабан висит у меня на груди, ремень врезается в плечо, люди мчатся к выходу, а снаружи всё громче становится этот лязг железа и чей-то рваный крик. Мне по-настоящему страшно. Потому что, если в наш ночной концерт решили выйти ещё и кирасиры живые или нет все те разговоры про мораль, страх и долг сейчас придётся проверять уже не на бумаге.