ГЛАВА 9: Кирасир

Если ты когда-нибудь будешь это читать и дойдёшь до этой страницы, запомни: слово "кирасир" на бумаге и "кирасир" в живую — это две разные вещи. На плацу, в книжке, в рассказах стариков это просто картинка: люди в тяжёлых кирасах, на крупных лошадях, блестящий металл, парады, атаки по равнине, сабли на солнце. А у стены, в три часа ночи, когда из темноты вдруг доносится крик "Кирасир!", это уже не слово. Это удар по нутру, как шомполом по пустому стволу. Тот крик будто ввинтился в каземат. В проходе всё мгновенно сжалось: воздух, мы, ремни, мысли. Люди вскакивали не как солдаты, а как звери из норы. Маркус орал что-то вроде "живее, сукины дети!", но я почти не слышал. У меня в голове всё ещё звучало это одно слово, растянутое и сорванное: "Киираси-и-ир!" — и под ним лязг, лязг, лязг, как будто по булыжнику шли сами железные плиты крепости. Пальцы сами нашли ремень барабана. Я вскинул его на плечо, даже не осознавая, как завязываю узел. Жюль рядом матерился, пытаясь одновременно натянуть сапог и застегнуть кивер. Кто-то в углу уронил ружьё, оно громко грохнуло по полу, и от этого звука меня передёрнуло сильнее, чем от крика. — Морель! — рявкнул Маркус прямо мне в лицо. — В себя! Я моргнул, воздух вернулся как удар в грудь. — Есть, сержант! Мы вывалились в коридор. Там уже всё кипело: из соседних казематов вытекали такие же потоки полуодетых, но уже вооружённых людей. Кто-то застёгивал ремень на бегу, кто-то зубами дотягивал погон, кто-то вообще бежал с расстёгнутым мундиром, но с зажатым в руках штыком. В узком каменном горле коридора было тесно от дыхания и матов. Наверху, над нами, уже слышались другие звуки. Не привычный гул залпа, не грохот ядра по камню. Там что-то ломалось. Лязг железа по камню, по дереву, по железу же. Звук был не как у кавалерии на мостовой, а как если бы по стене шёл огромный, слепой, железный зверь, цепляясь за каждый выступ. Мы вылетели на лестницу. Я бежал за Маркусом, держась рукой за ремень барабана, чтобы тот не бил по боку. Сердце било в горле, в висках, в пальцах. Каждый шаг отдавался в грудной клетке. На площадке перед выходом на вал нас остановил голос Лоррейна: — Стой! Строиться по отделениям! Без толпы наверх! Даже в такой момент он умудрился говорить спокойно. Это и бесило, и держало. — Сержант Маркус, ваши — на участок правее центральной башни, — коротко бросил капитан. — Там кирасир. — Один? — вырвалось у кого-то сзади. — Хватит и одного, — мрачно сказал Лоррейн. — Выполнять! Мы высыпали на вал. Ночь встретила нас сырым ветром и светом факелов, которые уже кто-то успел выставить вдоль стены. Воздух был густой от дыма. Сначала я ничего не понял — просто хаос: люди бегут, кто-то кричит, кто-то стреляет куда-то вниз. Потом взгляд нашёл нужное место. Его, если честно, невозможно было не заметить. Он был не как те кирасиры с парадов, картинок и рассказов. Не стройный, блестящий красавец на гнедом жеребце, а что-то гораздо тяжелее и страшнее. Огромная фигура в старой, поцарапанной кирасе, сверху донизу заляпанной чем-то тёмным. Железные пластины местами вспучены, как будто их изнутри ударяли кулаком. На плечах — наплечники, на голове — шлем с забралом, опущенным так, что лица не видно. Там, где другие носят конскую гриву, у этого торчали какие-то обгорелые клочья. Он был на лошади. Или на том, что когда-то было лошадью. Тело зверя наполовину голое, мышцы местами открыты, кожа висит клочьями. На ногах — тяжёлые подковы. Они и издавали тот самый звук: каждый шаг — лязг, искры из-под железа. И он был уже НА ВАЛУ. Вот что было самым страшным. Не внизу, не у рва, не в поле — а здесь, где, казалось, только мы и наши пушки. Как его сюда занесло, до сих пор не понимаю. Может, проломил ворота, может, нашёл какой-то полузабытый подъём. В тот момент это было уже неважно. Кирасир двигался медленно, но неотвратимо. Как ядро, которое катится, набирая скорость. Вокруг него вал уже был залит кровью. Трое наших лежали у парапета, разбросанные, как игрушки. Ещё один, с переломанной рукой, пытался отползти, оставляя за собой красную полосу. — Заряжай картечью! — орал кто-то у ближайшей пушки. — Нельзя! — перекрикивал другой. — Свои же! Кирасир повернулся на этот крик. Просто повернул голову — медленно, с лязгом, как дверную петлю, которая давно не смазана. И рванул в ту сторону. Маркус не стал ждать ни секунды. — Третье отделение — влево, к пушке! Второе — перекройте ему путь! Морель! Бой тревоги! И я ударил. Руки сами нашли ритм. Кожа барабана вздрогнула под палочками. Этот звук, обычно казавшийся просто частью строя, теперь был, как удар по собственной груди: "К оружию! К оружию!" Люди инстинктивно сдвигались, искали свои места в этой адской шахматной доске. Кирасир между тем двигался. Шёл не галопом, не рысью — каким-то чужим, неправильным шагом. Как будто ноги лошади шли по одному счёту, а фигура наверху — по другому. Из-под забрала ничего не было видно, но я почти физически ощущал, как изнутри на нас смотрит что-то, чего внутри человеческой головы быть не должно. Первыми по нему ударили стрелки. Это было почти автоматически: цель большая, близко, страшная — вот тебе и стимул. Несколько выстрелов грохнули почти одновременно, воздух над валом наполнился дымом. Я видел, как пули врезаются в кирасу, в шлем, в плечи. Видел, как они отлетают, будто бьют по колоколу. Где-то в районе бедра одни дыры всё же появились, но существо не остановилось. Оно даже не дёрнулось. — По лошади бейте, идиоты! — заорал Маркус. Следующие залпы уже шли вниз. Лошадь содрогнулась, задние ноги чуть подогнулись, из разорванных мышц полетели клочья. Она заржала — не по-живому, а как ржавый железный лист, который сгибают. Но не упала. Я всё это время бил отбой и сбор, пытаясь не думать о том, что кирасир всё ближе и ближе к нам. В какой-то момент он оказался настолько рядом, что я почувствовал запах. Не только крови и гнили, нет. От него шёл тот самый, уже знакомый по лесу и мертвецу запах светящегося трупа, сладкий, чуть металлический, как от старых монет, которыми набили рот. — К пушке его, к пушке! — орал кто-то. Капитан Лоррейн лично подбежал к расчёту. — Наводите на грудь! Картечь, по моей команде! Держать! Пушка была уже заряжена. Сапёры и артиллеристы, побледнев, крутнули шестерню, подняли ствол. Кирасир шёл прямо на них. Его кираса в свете факелов блестела не знакомым серебром, а какой-то бледной, мёртвой ртутью. — Ещё ближе… ещё… — шептал кто-то, сжимая фитиль. Кирасир прошёл ещё два шага. Я видел, как у него на груди светится знакомая синеватая жилка — та самая, что мы видели под кожей у того трупа. Она тянулась под металлом, как живой корень. — Огонь! — рявкнул Лоррейн. Вспышка, грохот, удар по барабанным перепонкам. Воздух взорвался. Кирасир повернул голову в сторону пушки. Движение — плавное, точное. Как будто рассматривал не врага, а скучную деталь в пейзаже. Затем слегка тронул коня шпорами — да, шпорами, я даже отсюда увидел блеск металла у его пяток, — и конь пошёл чуть боком, как на выездке, выводя обоих из прямой линии огня. Пушкари не успели изменить наводку. Выстрел грохнул, картечь ударила по стене, по камню, по тем, кто был сзади. Двух наших просто срезало — я даже не успел запомнить, кто это был. — Не стрелять по нему из пушки на близкой! — взвыл капитан Эллиот, появляясь на участке. — Ряды снесёте! Кирасир тем временем не торопился. Он двигался так, будто был всё ещё на параде. Просто смотрел на нас и выбирал, кто следующий. Мёртвые внизу, слыша его шаги, завывали громче, тянулись вверх, но не могли достать. Он шёл по валу, как человек, который зашёл в чужой дом и примеряется, куда повесить свою шинель. — Стрелки! — рявкнул Лоррейн. — По коню! Целься в ноги! Залп! Я, не дожидаясь отдельной команды, поднял палочки. Дрожащие пальцы нашли нужный ритм, отбили сигнал. Ружейные стволы опустились, на секунду выровнялись, прозвучало привычное "цельсь, огонь!" и треск пары десятков выстрелов слился в один. Конь дёрнулся. Пули пробили кожу, мясо, где-то наверняка задели кость. На бедре у него открылась новая рана, и тёмная кровь смешалась с уже засохшей. Но он не упал. Только слегка сменил шаг, перестроился, как хорошо выезженный конь, который почувствовал неровность дороги. Маленький фрагмент мускула вместе с кожей свалился на камень, и копыта тут же размазали его. Кирасир даже не глянул на раны коня. Для него это было примерно как для нас — грязь на сапоге. Он просто ускорился. Первым до него добежал наш офицер, лейтенант Брум. Молодой, но честолюбивый, из тех, кто всё ещё верит, что личная храбрость исправит дырки в уставах. В руке у него была шпага — длинная, чуть изогнутая, боевая, не парадная. — Рота! За мной! — крикнул он и, вместо того чтобы отойти и дать стрелять по коню ещё раз, сам бросился вперёд. Я успел подумать только одно: "Дурак". Кирасир как будто ждал этого. Его сабля до этого момента лежала у бедра, расслабленно. Теперь она поднялась, описала в воздухе полукруг — красивый, выверенный, по всем правилам фехтовальной школы. Лейтенант шёл прямо, не меняя линии. Они встретились посреди внутренней дороги. Две фигуры — одна живая, другая… как бы уже нет. Брум ударил первым, как учили: прямой укол в грудь, рассчитывая, что даже если кираса задержит, толчок собьёт противника. Кирасир чуть сместился, почти невидимо. Сабля его встретила шпагу лейтенанта не со звоном грубого удара, а с лёгким, каким-то даже нежным прикосновением металла к металлу. Щёлк и шпага Брума ушла вверх, открывая его грудь. Я видел его глаза в этот момент. В них было удивление. Он не успел испугаться. Сабля килисьера скользнула вниз и вперёд, как по натянутой струне. Не размашисто — коротко, прямо. Сталь вошла лейтенанту под рёбра, чуть сбоку, под углом. Он даже не издал крика сразу. Только выдохнул воздух с коротким "хх", как человек, которого толкнули. Потом сабля вышла у него сзади, между лопаток. Я это тоже видел, хотя не хотел. На секунду он как будто повис на металле, распяленный, и в следующий миг кирасир просто дёрнул запястьем, смахивая тело, как лишний элемент. Брум рухнул на камень, где-то в глубине у него что-то хрустнуло, кровь под ним быстро расползлась. — Назад! Ряды назад! Не подходить вплотную! — орал кто-то, я уже не разбирал, Лоррейн это был или Эллиот. Но "вплотную" было уже везде. Коридор вала не такой уж широкий. Когда в нём есть кирасир на коне, перед ним и за ним — люди, места для манёвра очень мало. И в этом был ещё один кошмар: он двигался так, будто места у него — целая площадь. Конь смещался боком, делал полшага назад, полшага вперёд, сабля описывала дуги, и каждый раз эти дуги находили цель. Один из наших, старый ветеран с усами, попытался ударить коня штыком в грудь, между пластинами нагрудной брони. Удар получился неплохой, я видел, как металл чуть вошёл в плоть. Конь заржал — глухо, с хрипом, как будто у него внутри стоял тот самый лесной свет. Кирасир сразу ответил: сабля, почти не глядя, описала окружность и прошла через шею ветерана. Голова на плечах дёрнулась, рот открылся, пытаясь что-то сказать, но вместо слов на губы вылилась кровь. Он медленно осел, как мешок. Сзади кто-то не выдержал и выстрелил почти в упор. Пуля ударила кирасира в шлем. Звон был такой, что у меня в зубах промозжило. Голова у него чуть откинулась назад, шлем получил новую вмятину, под подбородком брызнуло чем-то тёмным, но он не упал. Ноги у него даже не дрогнули. Только пустые глаза на секунду словно сфокусировались на том, кто стрелял. Короткий разворот корпуса, удар — сабля вошла стрелку в живот, по диагонали. Тот согнулся пополам, будто его сложили пополам ремнём. — Штыки вниз, под коня! — взревел Маркус. — Под брюхо, под ноги! Не по нему, по лошаде! Часть людей послушалась. Штыки опустились, некоторые даже смогли вонзить их в мясо под бронёй коня. Тот зашатался, копыта заплясали, кровь полилась более обильно. Но и тут было не так просто. Конь, даже мёртвый, помнил, что надо делать. Задние ноги били, как кувалда. Один штык вырвало из рук, солдата, который его держал, отбросило к стене, он ударился затылком о камень и сполз вниз уже без сознания. Кирасир вдруг сменил тактику. До этого он больше колол — короткие, точные уколы, пробивающие людей, как бумагу. Теперь он пошёл рубить. Сабля его, тяжелее обычной шпаги, описывала широкие круги, срезая всё, что попадалось. Один удар разбил мушкет пополам, оставив у солдата в руках палку и выражение абсолютного недоумения. Следующий — прошёл по плечам сразу двоих, с мясным звуком, от которого я потом ещё долго вздрагивал во сне. Я не успевал думать отдельными мыслями. Всё свелось к отрывкам: "держать ритм", "не подставиться", "не уронить барабан", "помнить команды". Пальцы сами отстукивали сигналы — "огонь", "назад", "держать рубеж" хотя по факту всё уже было похоже не на организованный бой, а на попытку кучки людей остановить молот оголенными рукми. Где-то рядом я услышал голос Жюля: — Люсьен! Влево! Я дернулся в сторону, и в ту точку, где я стоял мгновением назад, ударила сабля. Если бы не его крик, от моего плеча, возможно, осталось бы меньше. В ту же секунду конская голова скользнула прямо рядом со мной, влажный, тяжёлый воздух от ноздрей ударил в лицо. Глаза коня, белёсые, без зрачков, смотрели вроде бы мимо, но я клянусь — мне показалось, что он меня увидел. Жюль сам едва не поплатился за этот крик. Кирасир повернул торс, и лезвие пошло по диагонали к нему. Жюль попытался прикрыться мушкетом, как щитом. Сабля разрубила дерево, железо, зацепила ему плечо. Он закричал, захлебнувшись воздухом, и упал на колено. Всё происходило в метре от меня. Я даже почувствовал, как горячая кровь ударила на рукав моего мундира. И тут я сделал то, чего сам от себя не ожидал. Наверное, это было глупо и неправильно, и любой нормальный офицер за такое отправил бы меня на гауптвахту, если бы мы оба выжили. Но в тот момент рядом был только Жюль, конь, кирасир и мой барабан. Я шагнул вперёд и ударил. Не по кирасиру — достать его до пояса было сложно — а по коню, по голове. Палочка в руке бессильно бы отскочила от кости, но я ударил не палочкой. Я ударил барабаном. Развернул его и двинул всей тяжестью по морде, туда, где у живых коней нос и губы. Удар вышел не сильным по меркам боёв, но неожиданным. Конь, похоже, не ожидал, что от маленького барабанщика прилетит не звук, а дерево. Его голова дёрнулась в сторону, шея согнулась, корпус потерял баланс. Передние ноги на секунду заплясали, как у пьяного, копыта соскользнули по камню, улетая чуть в сторону. Кирасир попытался удержаться в седле, корпус его наклонился, сабля пошла вниз. Но теперь у наших был момент. — Сейчас! Под брюхо! — заорал Маркус так, что перекрывал вообще всё. Несколько штыков одновременно вошли в живот и грудь коня снизу. Теперь уже серьёзно. Тот издал звук, который я точно никогда не забуду: смесь ржания, стона и какого-то хриплого свиста. Ноги у него сложились. Всё это железо, плоть, кости и смерть рухнуло на вал, как падающий шкаф. Кирасир при этом не вывалился наружу, как обычный всадник. Он ухитрился в падении оттолкнуться ногой от стремя, сделать какой-то полуповорот, почти как на тренировке, и в итоге оказался на ногах рядом с тушей коня. На секунду, всего секунду, он стоял без опоры, без лошади, только в своей кирасе, с саблей в руке. — Огонь! — крикнул Лоррейн. И вот тогда, наконец, всё, чему нас учили, смогло хоть как-то использоваться. Шесть или семь стволов, которые держали наготове, одновременно плюнули огнём. Расстояние было смехотворное, промахнуться было уже сложно. Пули ударили ему в грудь, в плечи, в шею, в шлем. Искры посыпались, металл зазвенел, как колокол, в кирасе появилось несколько вмятин и одна тонкая трещина. Но он всё ещё стоял. Только теперь в его движениях впервые появился сбой. Сабля по-прежнему поднималась и опускалась по привычным траекториям, но в плечах появилось что-то лишнее, как в старом механизме, которому забили гвоздь в шестерню. — Штыки! — снова Маркус. — В щели кирасы! В горло! В подмышку! Это были те самые места, о которых нам говорили старые ветераны, когда рассказывали про кирасиров: "стреляй в подмышку, когда он руку поднимает, там нет брони". Один из наших, ещё вчера обычный, неприметный, сейчас вдруг оказался на правильном месте. Кирасир сделал очередной выпад, собираясь достать штыком кого-то слева. Рука пошла вверх, прикрывая грудь. Подмышка открылась. Наш сунул туда штык — не слишком глубоко, но достаточно, чтобы металл вошёл, а потом ещё дёрнул на себя, рвя мышцы. Кирасир дёрнулся. Рука с саблей на секунду повисла, не поднимаясь. Голова наклонилась вперёд. И в этот момент второй штык вошёл ему в шею, между кирасой и шлемом. Не классный, аккуратный укол — грубый, но удачный. Металл штыка нащупал там какую-то мягкую часть, и оттуда брызнуло не только кровь, но и что-то более тёмное, почти чёрное. Кирасир попытался что-то сделать. Сабля дёрнулась, описала в воздухе неуверенный полукруг, которым он задел только воздух. Ноги сделали шаг, ещё один. Он даже сумел развернуться до половины, как будто и в смерти хотел сохранить стройность. Потом вдруг сел на одно колено. Рядом кто-то не выдержал и ударил его прикладом по голове. Шлем ушёл вглубь, почти насев на глаза. Ещё удар. Ещё. Металл звенел, кость под ним, если она там ещё была целой, уже вряд ли оставалась прежней. — Достаточно, — тяжело сказал Лоррейн. Голос у него был такой, будто он сам только что бежал весь этот бой. Кирасир стоял на колене, слегка покачиваясь. Сабля всё ещё была у него в руке, но пальцы уже не слушались. Они разжимались, как у того солдата в рву, которому сапёр вогнал штык в шею. Наконец металл со звоном выпал на камень. И только тогда я понял, что всё это время держал дыхание. В лёгких запекло, будто я вдыхал дым. — Сжечь, — коротко бросил капитан Эллиот. — Очень тщательно. Коня — тоже. — И не дай бог кому-то из нижних болтать про то, сколько выстрелов он выдержал, — добавил он уже тише, к Маркусу. — Нам сейчас легенды о неубиваемых кирасирах как дырка в башне. — Здесь, на валу, легенды рождаются быстрее, чем вы успеваете писать приказы, — устало ответил Маркус. Я смотрел на всё это и чувствовал, как в животе поднимается волна тошноты. Не только от запаха крови, пороха, разогретого металла. А от того, сколько людей валялось вокруг. Тела наших лежали как попало: кто-то лицом вниз, кто-то с руками, вытянутыми вперед, как будто ещё тянулся за чем-то. Один солдат лежал так, будто продолжал стоять в строю, только горизонтально. Если бы не кровь вокруг, можно было подумать, что он просто прилёг. Глаза у многих были открыты. И в этих глазах не было "героической" смерти, о которой любят говорить на плацу. Там было недоумение. Как будто каждый из них до самого последнего момента не верил, что этот один, пусть и железный, враг сможет прорубиться через плоть и приказ таким образом. Душевед появился почти сразу. Словно ждал за углом, пока всё закончится. Он прошёл среди тел, быстро, не задерживаясь, но на некоторых всё же останавливаясь, чтобы приложить два пальца к шее. Я заметил, что у тех, кто ещё был тёплым и дышал, его лицо становилось не мягче и не жёстче — просто внимательнее. — Этого в лазарет. Этого — тоже. У того кровотечение — пережмите. Быстро, пока не поздно, — говорил он, и голос его странно контрастировал с ещё звенящим в ушах лязгом железа. Жюль сидел, прижав ладонь к порезанному плечу. Кровь липкой полосой стекала по руке. — Ну что, герой барабана, — выдохнул он, когда меня к нему подпустили, — ты сегодня официально вступил в кавалерию. — Не говори, — прошептал я. — Ещё раз коня по голове ударю — меня на мясо пустят уже свои. — Если честно, — вмешался Маркус, перевязывая Жюлю плечо, — ты по уставу сейчас нарушил всё, что можно. Но по факту… — он на секунду поднял глаза на тушу коня и на лежащего кирасира, — …по факту ты сделал то, что нужно было. Не думаю, что кирасиру бы понравилось, что его снял с седла барабанщик, но к счастью, ему уже всё равно. Я только кивнул. Сил говорить не было. Когда всё более-менее стихло — раненых унесли, мёртвых оттащили к внутреннему двору, тушу коня и самого кирасира начали обливать горючей смесью — я наконец нашёл минуту, чтобы снова открыть дневник. Руки дрожали, чернила в чернильнице чуть плескались, как кровь в яме, когда туда сбрасывают слишком много всего сразу. Я писал долго, без остановки. Про звук его шагов. Про то, как он фехтовал, как будто всё ещё на плацу. Про лица наших, которые пытались противостоять этому одному железному мертвецу. Про то, как легко он проткнул Брума, как учитель тычет указкой в бумагу. Про запах горячего металла и крови. Про то, как барабан впервые в жизни стал оружием, а не только голосом. В конце, когда чернила уже почти заканчивались, я вывел: "Сегодня смерть была не безликой массой из рва. Сегодня она была в кирасе, на коне, с саблей в руке. Она издевалась над всеми нашими словами о морали, долге и чести, потому что пришла в форме того, кого нам всю жизнь показывали как пример "высокой войны". И именно этот мертвец показал, что никакой высокой войны нет. Есть только металл, мясо и то, выдержишь ли ты, пока он идёт на тебе". Перо дрогнуло, чернила размазались. Я добавил ещё одну строку: "Если у страха и есть учитель фехтования, то сегодня он вышел на вал в кирасе". Снаружи, уже за стеной, в темноте ров зашевелился сильнее. Мёртвые, чувствующие запах крови, тянулись вверх, цепляясь руками за камень. Где-то вдали, у другой башни, снова послышался знакомый тяжёлый лязг — не такой громкий, но всё равно отчётливый. Кто-то наверху крикнул: — Кирасир! Я захлопнул дневник, прижал его к груди, как щит, и пошёл туда, куда тянул ремень барабана.