Рождество наполненное воспоминаниями. Дориан Грей.

Прохладный зимний воздух начал проникать сквозь щели в деревянных окнах внутрь особняка. Снега за окном вновь не было, что для Лондона было неудивительно. Вновь стоит ждать хоть какого-то снегопада в январе или феврале, если повезет. По серым улицам сновали горожане, а возле небольших лавок и магазинчиков маленькие дети пели рождественские песни, ожидая когда прохожие кинут им хотя бы полпенни. Праздник вскружил головы почти что всем: от богачей до бедняков. Даже лорд Генри Уоттон позволил атмосфере Рождества захватить свой циничный разум, пусть и ненадолго. На фоне всего этого смеха и радости вовсе не вяжется особняк молодого мистера Грея, который был ещё темнее, чем небо и сами улицы, являясь гнетущим чёрным пятном во всей этой праздничной сказке. Прислуга уже два дня как была распущена по домам, включая дворецкого - Виктора. В это Рождество хозяин особняка пожелал остаться один, что было удивительно. Внутри впервые было тихо. Никаких вечеринок, никакого гедонизма, лишь потрескивание камина и запах табака, витавший в воздухе, отвлекал от душераздирающей тишины. Сделав ещё одну затяжку сигареты, Дориан откидывает голову назад, на спинку роскошного кресла, прикрыв глаза. Выдохнув дым, он на пару мгновений позволяет себе погрузиться в воспоминания. Казалось, совсем недавно он приехал в Лондон, познакомился с леди Агатой, Бэзилом и ней… Мэри Норрингтон была довольно небогатой наследницей влиятельной семьи Лондона, увлекалась игрой на скрипке, реже рисовала и позировала Холлуорду для небольших портретов. Она выделялась на фоне других женщин, как после подмечал Дориан про себя. Её нелюбовь к цинизму и пренебрежительному отношению к женщинам чувствовалась, как казалось, с другого конца города. — Вы находите меня странной, мистер Грей? — она в такие моменты глядела на Дориана исподлобья, сложив руки на груди. — Нет, вовсе нет, — он замотал головой, не желая встречаться с её настойчивым взглядом, который почти что прожигал его душу насквозь. Хотя, была ли она вообще? — Вы просто отличаетесь, — выпалил Дориан, уже понимая, что пожалеет о своих словах, — от других. Мэри тогда просто пожимала плечами, пересекая своими шагами комнату. Садясь на софу, она всегда устало вздыхала, а когда замечала блестящий портсигар, который лишь иногда валялся возле подушек, нагло брала его в свои ладони. Игнорируя недоуменные взгляды Грея, она открывала портсигар и, вздохнув запах табака, морщилась. Недовольно фыркая, откидывала предмет обратно и отворачивала голову влево, изучая своими голубыми глазами портрет пожилого мужчины с тростью. — Он ненавидел меня, — нарушал молчание Дориан, замечая её заинтересованность картиной, — обвинял в смерти матери. Его довольно спокойный голос, произносящий эти слова, заставлял Норрингтон заметно грустнеть и молча кивать головой, опуская взгляд вниз. — А шрамы? — нерешительно спрашивала она. Грей тогда поднимал голову, смотря на неё, пока нервно вертел в руках портсигар. Было неудивительно получать этот вопрос, ведь её любопытный нос был в мастерской Бэзила почти всегда. — От него, — неохотно говорил он, — от его трости, если быть честным, — Дориан мгновение помолчал, доставая сигарету. — Я часто сбегал на чердак, прятался в каком-то хламе, однако он находил меня и там. Мэри невольно поджимала губы и инстинктивно протягивала руку, еле-еле касаясь кончиками пальцев ладони Грея. Прикосновение посылало по телам обоих какую-то странную дрожь, из-за которой они пару мгновений в недоумении глядели друг на друга. Она хлопала ресницами и первая осекалась, убирая свою руку и отводя взгляд куда-то в сторону. Её неприступное сердце в такие моменты билось так, будто на неё несся экипаж на полной скорости. — Я понимаю вас, в какой-то степени, — выдавила из себя Норрингтон, сглатывая ком в горле, появившийся крайне не вовремя. — Родители ждали второго наследника, вместо него родилась я. Отец обрушил весь гнев на мать, она на меня, а брат ей поддакивал. Взрослым было не до меня, для формальности нанимали каких-то учителей, да и только. В основном были заняты какими-то своими конфликтами, а вот старший брат решил, что я его игрушка для битья и издевательств, — она невольно вздрогнула от воспоминаний, обняв себя руками, — его бесконечный поток оскорблений и всяческих унижений в мою сторону и не перечислю… Отпор я не давала, терпела и боялась, — сглотнув, Мэри сжимает своими ладонями плечи. — Где-то в шесть я кошку с улицы притащила. Заботилась, кормила, играла с ней, как с другом. Как сейчас помню, было Рождество, я прихожу в свою комнату, чтобы лечь спать, а там, на кровати, моя кошка… По частям, — запрокинув голову наверх, она прикрывает глаза, после выпуская сквозь стиснутые зубы воздух, боясь показать слабость. Дориан всё это слушал, кивал, порой не зная как дальше реагировать и что делать. Они оба были теми, кто был загнан в угол когда-то и мог лишь терпеть, а теперь всё это отпечаталось клеймом на из сознании навсегда и никуда не денется, будет только преследовать дальше. Медленно и крайне осторожно он садится рядом с ней на софу, изучая её лицо взглядом. Она не была теперь даже похожа на саму себя. Слишком уязвима, слишком открытая… Собравшись с мыслями, Грей нерешительно кладет свою ладонь на её плечо, ободряюще сжимая, пока в голове проносятся мысли о скором потоке возмущений и возможной пощёчине за такое, однако вместо этого он получает взгляд её глаз, которые вот-вот наполнятся слезами. Норрингтон лишь молча смотрела на него, изучая идеальные черты его молодого лица, не замечая как воспоминания начали отступать в дальние уголки сознания. По их телам вновь пробежала та знакомая до боли в сердце дрожь, а дыхание замедлилось. Мир вокруг будто исчез и теперь были только они вдвоем, два сломленных обществом человека, которые цеплялись за всякую возможность утешения в присутствии друг друга. Для Дориана теперь эти воспоминания были так далеки от той реальности, где он теперь жил. Её смех и голос стали каким-то тихим эхом в его голове, за которое он цеплялся каждый день перед сном. Она не умерла, нет, дело не в этом. Он её отогнал от себя. Видя то, как растет их связь с каждым днем и как его портрет становился всё мрачнее, Грей не мог допустить, чтобы такое ангельское создание было рядом с ним. Он однажды уже потерял свою любовь, Сибиллу, теперь более не допустит этого снова. Он помнил каждую деталь того дня, даже то, как были уложены её каштановые кудри и какого цвета и из какого материала были перчатки на её бледных ладонях. Это его пугало уже какой раз, ведь никогда даже не помнил цвет глаз или имя женщин, с которыми проводил ночь или день. То, как Мэри заставляла его забыть о гедонизме и порой даже сигаретах, было для него удивительно. В её присутствии мир не имел всякого значения. Часто хватало одной её игры на скрипке или просто тихого смешка, чтобы заставить сердце Грея трепетать. Время во время их встреч пролетело незаметно, словно мгновение, которое Дориан потом лелеял в своем сознании. — Нам нужно всё это прекратить, — заявил он, повернувшись к Норрингтон спиной. Мэри оцепенела от таких слов настолько, что смычок от скрипки сам выпал из её ладони на деревянный пол. Пару секунд она смотрела в его спину с полным непониманием и хлопала ресницами. В голове роились вопросы, которые не давали спокойно соображать. — О чём ты? — её голос дрогнул, а сознание уже создавало самые худшие исходы. Грей не обернулся, было стыдно смотреть ей в глаза. А что он мог ответить? Если расскажет про портрет, то она точно посчитает его сумасшедшим, а если соврет, то ему самому станет ещё хуже, да и она поймет и больше возненавидит его. Может, это и к лучшему. — Ты мне не интересна, — сквозь ком в горле произносит Дориан, уперевшись ладонями в перила на втором этаже, — ты мне не нужна. Ты скучная, просто пустышка с большим самомнением. Она прочищает горло от этого заявления и, пытаясь переварить эти слова, убирает скрипку в футляр. Говорили ей вещи и похуже, но слышать подобное от того человека, которому она доверилась целиком и полностью - было через чур больно. Её сердце на мгновение сжалось, когда она прокручивала всё это в голове. Она ведь не сделала ничего дурного, за что тогда он так с ней? — Есть повод так говорить? — отстраненно спрашивает Норрингтон, поджав свои тонкие губы. — Гарри вновь придумал какую-нибудь чепуху про меня? Надеть маску безразличия - для неё единственный способ скрыть то, что сейчас творилось в её душе. Каждое слово произнесенное им, как иголка вонзалось в самое сердце, медленно прокручиваясь там, желая принести ей ещё большую боль. — Уходи, — твердо говорит Дориан, опустив взгляд на свои руки. Чем больше он слышал её слова и чувствовал её взгляд сейчас, тем больше он жалел о своем решении и сказанных словах. Мэри берет футляр со скрипкой в руки и несколько мгновений молча смотрит в спину Грея, пытаясь уловить его мельчайшее движение, чтобы прояснить для себя хоть что-нибудь. Нерешительно она делает шаги к нему, останавливаясь возле перил. — Ты же понимаешь, что я чувствую, что твои слова - ложь? — со вздохом говорит она, поворачивая к нему голову. Мгновение поколебавшись, Норрингтон протягивает свою ладонь, чтобы убрать от лица Дориана каштановые пряди, желая заглянуть ему в глаза. Он резким движением хватает её за запястье, не давая возможности вырваться или двинуть рукой. Она вздыхает и, отведя взгляд, медленно и нерешительно кивает. Когда он отпускает её руку, Мэри хочет что-то сказать, но, сжав в ладони футляр со скрипкой, разворачивается на каблуках и медленно уходит. Вскоре она должна понять, что так будет лучше. Из болезненных воспоминаний Дориана возвращает в реальность довольно громкий и настойчивый стук в дверь его особняка. Сжав между пальцев сигарету, он уже мысленно проклинает праздник, то, что отпустил слуг на Рождество, да и всё на свете сразу. Взгляд его карих глаз падает на пышную ель в углу гостиной, которая богато украшена разнообразными шариками, свечами и всем прочим, что было куплено с неделю назад чисто ради формальности. Стук продолжается, а Грей даже и не думает вставать с место. Видеть он никого не желал, даже Бэзила и лорда Генри. Однако, незваный гость сдаваться не хотел. В конце концов, Дориан недовольно зажимает сигарету между губами и, встав с кресла, идет открывать дверь. По дороге уже пожалел, что не взял кочергу или что-нибудь потяжелее, чтобы показать этому недоумку своё недовольство, хотя по его лицу всё уже было понятно. С недовольным вздохом, он медленно проворачивает дверной замок и, продумывая всевозможные проклятия и оскорбление, отпирает дверь. Холодный воздух обдает его лицо, заставляя на пару мгновений зажмурить глаза, не потрудившись посмотреть на человека на пороге. После его настойчиво начали тыкать чем-то в предплечье, заставляя обратить внимание. Неохотно открыв глаза, Дориан сначала смотрит на небольшую коробку в упаковочной бумаге и перевязанную лентой, а затем поднимет глаза на самого человека и замирает от шока. Мисс Норрингтон… Его Мэри. Стоит прямо на его пороге с невозмутимым выражением лица, протягивая Дориану подарок. Его карие глаза сразу же подмечают её аккуратные каштановые кудри, обрамляющие бледное лицо, голубые глаза, которые всё также смотрят на него с обожанием и чистейшей любовью, уготовленную только ему. Замечает дрожь в её руках, видимо стояла она там довольно продолжительное время. Воротник её пальто поднят, чтобы согреть шею, а ноги с обувью прикрывает подол тёмно-зелёного платья. Его сердце затрепетало, когда он просто молча смотрел на её черты лица и лёгкую улыбку, которая грела его прогнившую душу и сердце каждый раз при их встречи. Его портрет с их последней встречи стал ещё хуже, а она не изменилась вовсе. Ладонь Дориана, словно сама по себе, нерешительно тянется к её лицу, ложась на щёку, мягко проводя кончиками пальцев по её коже, а в его мыслях мелькает только лишь одна фраза: — Это не сон, — удалось ему выдавить из себя, пока внутри он подавлял желание притянуть её в свои объятия. — Моё рождественское чудо… Мэри тихо смеётся, расплываясь в теплой улыбке от таких слов. По телу пробежала знакомая дрожь от прикосновения, которого она так ждала с того дня. — С Рождеством, Дориан, — промолвила она, протягивая ему свой подарок.