17 часть:"Я не жду благодарности"

❗(возвращение в прошлое )7 сентября❗ Заброшенный дом на окраине района давно стал местом сборища для шайки Мен Хвана. Сюда не заходили случайные прохожие — слишком далеко от дороги, слишком мрачно. Здесь можно было делать всё, что угодно, и никто бы не узнал. Внутри, в бывшей гостиной с облупившимися стенами и выбитыми окнами, собрались почти все: Мен Хван, Чан Хун, Хен Джу, Гви Нам и ещё несколько парней из их компании. В центре круга, на коленях, сбившись в комок, сидели Ын Джи и её друг Чон Су. Обычные школьники из бедных семей — те, кто не мог дать сдачи. Те, кто стал мишенью просто потому, что был слабее. Хен Джу снимала всё на телефон, улыбаясь своей коронной улыбкой — той, что делала её похожей на куклу с мёртвыми глазами. Чан Хун стоял, скрестив руки, и громко комментировал каждое движение жертв. Остальные пересмеивались, перебрасывались шутками. Кто-то курил, пуская дым в потолок. Гви Нам, как всегда, держался чуть поодаль. Он не участвовал, но и не мешал. Просто смотрел. Су Хёк стоял в углу, в тени, и смотрел тоже — но его взгляд был другим. Пустым. Он уже давно перестал чувствовать что-либо в такие моменты. — Давай, Ын Джи, скажи это ещё раз, — Чан Хун ткнул её носком ботинка. — Только погромче, мы тебя не слышим. Ын Джи вздрогнула, сжалась ещё сильнее. Её лицо было в ссадинах, из разбитой губы сочилась кровь. Чон Су сидел рядом, трясясь мелкой дрожью, и не поднимал глаз. — Я… я никому не расскажу, — прошептала она. — Честно… — Не расскажешь? — Мен Хван щёлкнул зажигалкой, высекая маленькое пламя. Он сидел на подоконнике, и в полумраке его лицо казалось высеченным из камня. — А мы и не боимся. Расскажешь — будет хуже. — Хватит, — Гви Нам подал голос. — Надоело. — Не ной, — огрызнулся Чан Хун. — Мы только начали. Хен Джу перестала снимать, опустила телефон и вдруг насторожилась. — А это ещё кто? Все обернулись. На пороге стояла Дженна. Её появление было как удар молнии среди грозовой тишины. Она стояла, вцепившись в дверной косяк, и тяжело дышала — видимо, бежала сюда. На ней были простые джинсы и белая майка, волосы растрёпаны, щёки раскраснелись. Но главное — её глаза. Они горели таким огнём, что даже Чан Хун на секунду отступил. — Какого чёрта здесь происходит? — спросила она, и голос её прозвучал резко, как пощёчина. — О, явилась, — усмехнулся Мен Хван, не меняя позы. — Ты что, сестрёнка, заблудилась? — Я тебе не сестрёнка, — Дженна шагнула в комнату, и несколько парней невольно расступились. Она смотрела на Ын Джи, на её разбитое лицо, на Чон Су, который дрожал, вжавшись в пол. На телефон в руках Хен Джу. На кровь на полу. — Что вы творите? Совсем офигели? — Мы? — Чан Хун усмехнулся. — Развлекаемся. А ты чего влезла? — Развлекаетесь? — Дженна перевела взгляд на него, и в её глазах вспыхнула такая ярость, что он невольно сглотнул. — Вы себя видели? Вы — кучка придурков, которые только и умеют, что нападать на тех, кто слабее! — Смотри, кто говорит, — Хен Джу скрестила руки на груди. — Сама-то кто? Пришла, командует… — А ты заткнись, — оборвала её Дженна. — Снимаешь на телефон? А что, если это видео уйдёт в сеть? Тебе понравится, когда все увидят, какая ты тварь? Хен Джу побледнела, но не ответила. — Ты, — Дженна повернулась к Гви Наму. — Ты это всё организовал? Гви Нам пожал плечами, не меняя позы. — Не я. Мен Хван придумал. Я просто смотрю. — Ты просто смотришь? — её голос сорвался. — Ты такой же, как они! — Эй, полегче, — Чан Хун шагнул к ней. — Ты кто вообще такая, чтобы нам указывать? — А ты кто такой, чтобы людей бить? — Дженна не отступила. — Вы себя в зеркало видели? Уроды вы, вот кто! Мен Хван медленно поднялся с подоконника. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла злоба. — Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? — спросил он тихо, и в его голосе зазвучала угроза. — С кем? — Дженна не отступила. Наоборот, она выпрямилась, вздёрнула подбородок и посмотрела на него сверху вниз — хотя он был выше её почти на голову. — С кучкой придурков, которые только и умеют, что нападать на тех, кто слабее? — Осторожнее, — он сощурился. — Язык сломать можно. — Попробуй, — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько яда, что даже Чан Хун присвистнул. — Только потом не жалуйся, что я не предупреждала. — Ты думаешь, если ты девчонка, тебе всё сойдёт с рук? — Мен Хван медленно обошёл её, и Дженна повернулась, следя за ним. В комнате стало совсем тихо — только потрескивание сигарет и тяжёлое дыхание. — А что ты сделаешь? — она скрестила руки на груди. — Ударишь меня? Давай. Попробуй. Все твои «подвиги» — это избивать тех, кто не может дать сдачи. А я могу. — О, ты смелая, — он остановился прямо перед ней, почти вплотную. От него пахло табаком и чем-то горьким. — Но смелость быстро проходит, когда понимаешь, что осталась одна. — Я не одна, — Дженна не отвела взгляда. — В отличие от тебя, у меня есть совесть. А у тебя? Что у тебя есть? Куча прихлебателей, которые боятся тебя, а не уважают? Хен Джу, стоявшая с телефоном, опустила руку. Её улыбка сползла. Чан Хун перестал переминаться с ноги на ногу. Даже Гви Нам, до этого безучастный, приподнял бровь. — Ты… — Мен Хван дёрнулся, и в его глазах вспыхнуло бешенство. — Ты совсем страх потеряла? — Страх? — она рассмеялась, но смех был злым, рубленым. — Я видела таких, как ты. Вы все одинаковые. Пока вам никто не перечит — вы короли. Но стоит кому-то сказать «нет» — вы превращаетесь в истеричных щенков. — Ты думаешь, если ты девчонка, тебе всё сойдёт с рук? — Мен Хван шагнул к ней, и его голос, тихий и вязкий, разлился по комнате. — А что ты сделаешь? — Дженна скрестила руки на груди, хотя внутри всё дрожало. — Ударишь меня? Давай. Попробуй. Он не ударил. Он толкнул — сильно, грубо, в плечо. Она отлетела назад, ноги заскользили по битому кирпичу, и она рухнула на пол всем телом. Не на колени, не на руки — на задницу, в грязь и пыль, больно ударившись копчиком. Острая вспышка боли пронзила позвоночник, но она не закричала. Только сжала зубы так, что желваки заходили, и вцепилась ладонями в пол, чувствуя, как осколки стекла впиваются в кожу. Ни за что, — подумала она, глядя снизу вверх на Мен Хвана. — Ни за что я не покажу, что мне больно. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах горело что-то новое — не просто злоба, а личное, глухое раздражение. Обычно он наблюдал со стороны, отдавал приказы другим. Но сейчас ему самому захотелось проучить эту маленькую выскочку. — Ты думаешь, раз стала чьей-то родственницей, ты имеешь право приходить сюда и мешать мне делать то, что я хочу? — он наклонился, схватил её за шкирку, за воротник майки, и рванул вверх. Дженна вскрикнула — не от боли, а от неожиданности, когда её поставили на ноги, но он не отпустил. Дёрнул ещё выше, заставляя встать на цыпочки. — Ты меня поняла, маленькая соплячка? — Отпусти! — прошипела она, пытаясь оттолкнуть его руку. — Ты ничего мне не сделаешь! — Ошибаешься, — он усмехнулся и замахнулся свободной рукой. Дженна зажмурилась. В голове пронеслось: вот сейчас он меня ударит, при всех, а я даже не смогу защититься. — ДОСТАТОЧНО! Голос прозвучал как выстрел. Все замерли. Мен Хван опустил руку, не сводя глаз с того, кто посмел его прервать. Из тени, прислонившись к стене, вышел Су Хёк. Его лицо было бледным, но глаза горели решимостью. — Я сказал — хватит, — повторил он, шагнув вперёд. — Су Хёк? — Мен Хван не отпустил Дженну, но повернул голову. — Ты в своём уме? — В своём, — ответил тот, и его голос не дрогнул. — Отпусти её. Сейчас же. — Это не твоё дело. — Моё, — Су Хёк сделал ещё шаг. — Хватит. Отпусти их всех. — Ты предаёшь нас? — Чан Хун выступил вперёд, сжимая кулаки. — Я не предаю, — Су Хёк перевёл взгляд на Дженну, на её разбитые ладони, на её глаза, полные ярости и унижения. — Я просто не хочу больше в этом участвовать. — Ты пожалеешь, — прошипел Мен Хван, разжимая пальцы. Дженна пошатнулась, но устояла. — Убирайтесь отсюда. Все трое. — Дженна, — Су Хёк повернулся к ней. — Забирай их и иди. Быстро. — Ты… — начала она, глядя на него с ненавистью и недоверием. — Потом, — перебил он, не оборачиваясь. — Иди. Она хотела возразить, нагрубить, плюнуть ему в лицо. Ты такой же, как они. Ты всегда был здесь. Смотрел. Молчал. Но слова застряли в горле. Она подхватила Ын Джи, помогла подняться Чон Су и, не оглядываясь, вышла. Су Хёк смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась. Потом медленно развернулся к остальным. Мен Хван медленно повернулся к Су Хёку. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Таким оно бывало перед бурей. — Ну что, герой? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Доволен? С каких это пор ты у нас стал добреньким? Или, может, у нас такой стал из-за некоторых… сестричек? — Не неси чушь, — буркнул Су Хёк, отводя взгляд. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу. — А что я несу? — Мен Хван сделал шаг к нему. — Что-то я смотрю, слишком часто ты у нас каким-то хорошим становишься. Слишком часто с ней время проводишь. А может, мы что-то не знаем? — Пошёл ты, — выплюнул Су Хёк, сжимая кулаки. — Ничего такого нет и быть не может. — Да ладно? — Чан Хун хмыкнул. — А глазки свои ты на кого прячешь? Мы же видим. — Хватит уже, — Су Хёк поднял голову и посмотрел прямо на Мен Хвана. — Хватит над ними издеваться. Надоело. В комнате стало тихо. Даже Хен Джу опустила телефон. Гви Нам, до этого стоявший у стены, резко выпрямился. Его лицо выражало неподдельное удивление. — Ты чего? — спросил он, делая шаг вперёд. — Тебе надоело? А сам-то ещё недавно с нами ржал над ними. Или тебе понравилось? Ну, ничего, а тут так сразу — надоело? Су Хёк посмотрел на него. На Гви Нама — того, с кем они дружили с детства. Того, кто когда-то был другим. Или, может, всегда таким был? — Я больше не хочу в этом участвовать, — сказал Су Хёк, и его голос не дрогнул. — Не сейчас. И никогда больше. Он развернулся и пошёл к выходу. — Ты куда? — крикнул Чан Хун. — Домой, — бросил Су Хёк, не оборачиваясь. — Предатель, — прошипел Мен Хван ему в спину. — Может быть, — ответил Су Хёк. — Но мне плевать. Он вышел на улицу, и холодный ветер ударил в лицо. Ночь окутывала всё вокруг, только далёкие фонари освещали дорогу. Он остановился, прислонился к стене заброшенного дома и закрыл глаза. Что я наделал? — пронеслось в голове. — Я только что потерял всё. Друзей? Но были ли они друзьями? Он думал о Дженне. О том, как она смотрела на него — с ненавистью, с презрением, с недоверием. И о том, как она ушла, даже не взглянув на него. Она права, — подумал он. — Я такой же, как они. Я смотрел и молчал. Но теперь… теперь я хочу измениться. Он вспомнил её лицо, когда она падала. Её глаза, полные ярости и боли. Её губы, которые она сжала, чтобы не закричать. Почему ты не дала себя ударить? Почему не заплакала? Почему такая сильная? Он не знал ответов. Но знал одно: он больше не может оставаться прежним. **************************************** ❗От лица автора❗(17 сентября, возвращение в прошлое) Дженна стояла на кухне и чувствовала, как горячий воздух обжигает лицо — духовка работала на полную мощность, и оттуда доносился такой вкусный запах, что у самой слюнки текли. Печенье. Её первое печенье, которое она решила испечь сама, без маминой помощи. Рецепт казался таким простым, что она даже удивилась. Но сейчас её волновала не выпечка. А чёртова чашка, в которую она хотела выложить готовое печенье. — Ну где ты? — бормотала она себе под нос, открывая один шкаф за другим. — Была же здесь, я точно помню… Кухня в доме Гви Нама была огромной. Высокие потолки, длинные столешницы из тёмного дерева, техника, которой она боялась касаться. И полки. Много полок. Все они находились так высоко, будто здесь жили не люди, а баскетболисты-великаны. Дженна, со своим средним ростом, чувствовала себя лилипутом. — Чёрт, — выругалась она, открывая очередной шкаф. — Ну почему всё так высоко? Она встала на цыпочки, вытянула шею, заглядывая на верхнюю полку. И о чудо — там, на самом верху, стояла та самая чашка. Белая, с милым рисунком, идеальная для печенья. — Да ну, — простонала она, с отчаянием глядя на желанную цель. — Почему ты там? Она попробовала дотянуться. Бесполезно. Встала на самые кончики пальцев, вытянула руку так, что, кажется, чуть не вывихнула плечо. Чашка стояла на месте, даже не шелохнулась. — Чёрт, чёрт, чёрт, — ругалась она уже в голос. — Почему я такая маленькая, когда это так нужно? Она уже почти решила залезть на стул, когда вдруг сзади послышался шорох. Огромная тень накрыла её с головой, и чьи-то длинные руки потянулись к полке. Дженна замерла. Одна рука — сильная, с выступающими венами — легко дотянулась до чашки, взяла её и плавно опустила вниз, прямо перед её лицом. — Это ты искала? — раздался знакомый голос. Она медленно перевела взгляд с чашки на лицо парня. Су Хёк. Он стоял позади неё, такой высокий, что даже ей, стоящей на носочках, пришлось задрать голову. Его короткие чёрные волосы были слегка растрёпаны, на лице — лёгкая улыбка, а в тёмных глазах — едва заметная насмешка. Что он здесь делает? — пронеслось в голове Дженны. — Следит за мной? Или просто так оказался? Она вспомнила все те разы, когда он был рядом, но ничего не делал. Тот ужин. Гви Нам трогал её под столом, оскорблял, унижал — а Су Хёк сидел напротив и молчал. Отводил глаза. Делал вид, что ничего не происходит. Ты всегда так, — думала она, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Рядом, но не со мной. На их стороне. Всегда на их стороне. — Ты… — начала она и почувствовала, как внутри закипает злость. Но усталость и запах печенья притупляли привычную колючесть. — Ты чего здесь? — Проходил мимо, — пожал он плечами, протягивая чашку. — Услышал ругань. Думал, кто-то кого-то убивает. Он смеётся, — подумала Дженна. — А мне не смешно. Ты даже не представляешь, как мне больно от того, что ты такой же, как они. — Очень смешно, — буркнула она, забирая чашку. Их пальцы на секунду коснулись, и она почувствовала странное тепло. Но тут же одёрнула себя: Не смей, Дженна. Не смей верить. Он не ради тебя здесь. Он просто так оказался. Или Гви Нам послал проверить. — Печенье? — он кивнул на противень. — Пахнет вкусно. Она усмехнулась, пряча смущение и недоверие за привычной дерзостью. — А ты что думал? Что я умею только ругаться? Иногда приходится и готовить. — Ну, я так и подумал, — он улыбнулся, и эта улыбка была такой тёплой, что у неё перехватило дыхание. — Можно попробовать? Почему ты улыбаешься? — хотелось спросить ей. — Почему притворяешься добрым, когда на самом деле тебе всё равно? — Ладно, — сдалась она. — Только одно. И если тебе не понравится, ты всё равно скажешь, что вкусно. — Договорились. Она принялась выкладывать печенье на тарелку, чувствуя его взгляд на своей спине. И от этого взгляда внутри всё переворачивалось. Она не понимала, почему он иногда бывает добрым. Почему пытается быть милым, когда все его друзья — грубые, жестокие, бессердечные. Ты слишком часто был там, где мне нужна была помощь, — думала она. — Держи, — она протянула ему одно печенье, отводя взгляд, чтобы он не увидел её глаз. Он взял, откусил, прикрыл глаза. — Невероятно, — выдохнул он. — Правда, очень вкусно. — Врёшь, — усмехнулась она, но внутри всё потеплело. А может, и нет, — мелькнула крамольная мысль. — Может, он искренне? — Честно, — он открыл глаза и посмотрел на неё. — Ты умеешь кое-что лучше, чем ругаться. — Спасибо, — ответила она, и впервые её «спасибо» прозвучало почти искренне. Она взяла горячий противень, чтобы переложить остальное печенье, и тут же вскрикнула — забыла про прихватку. Металл обжёг пальцы, она отдёрнула руки, противень с грохотом упал на стол, разлетелось несколько печенек, и она замахала кистями, шипя от боли. — Чёртов противень! Блин, как больно-то! — Что случилось? — Су Хёк даже не понял, что произошло — просто среагировал на её крик. Он машинально схватил её за запястье, подтащил к раковине и сунул её руку под холодную воду. — Ты что делаешь? — пыталась вырваться Дженна, но сил не было — от боли и от неожиданности. — Отпусти! — Не дёргайся, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Холодная вода помогает при ожогах. Потерпи. Она хотела нагрубить, послать его, сказать, что он лезет не в своё дело. Но язык не поворачивался. Она просто стояла, чувствуя, как холодная вода охлаждает горящую кожу. И почему-то слушалась. Почему ты это делаешь? — думала она, глядя на его руки, которые держали её запястье. — Зачем тебе это? Чтобы потом сказать, что ты хороший? Чтобы я чувствовала себя обязанной? Но она не могла отрицать, что боль утихала. И что его присутствие сейчас — единственное, что мешало ей разрыдаться от обиды и бессилия. Су Хёк молчал. Он смотрел на её обожжённые пальцы, красные, опухающие на глазах, и внутри у него всё переворачивалось. А теперь я стою здесь, держу её руку под водой, и пытаюсь помочь. Но поздно. Всё уже поздно. Она не поверит мне. Никогда не поверит. Он отпустил её запястье, когда краснота чуть спала, и быстро направился к холодильнику. Дженна не понимала, что происходит. Она стояла, сжимая обожжённую руку здоровой, и смотрела на него. — Ты чего делаешь? — Ищу, — буркнул он, открывая дверцу. — Сметана или лёд. При ожогах помогает. Он рылся в холодильнике, перекладывая пакеты, банки, бутылки. Дженна замерла, глядя на его спину. На то, как напряжены его плечи. Как он суетится, хотя обычно спокоен, как удав. Ты притворяешься? — думала она. — Или правда переживаешь? Она не знала. И оттого на душе становилось ещё тяжелее. — Нашёл, — он выпрямился, держа в руках маленькую баночку сметаны. — Дай руку. — Сама, — ответила она, отступая на шаг. — Я сама. — Дженна, — он посмотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Пожалуйста. Дай я помогу. — Не надо, — она покачала головой. — Ты… ты не должен этого делать. Я не просила. — Я знаю, — тихо сказал он. — Но я хочу. Дженна смотрела на него с недоверием, смешанным с усталой злостью. Ей хотелось вырвать руку, послать его куда подальше, сказать, что он не имеет права лезть в её жизнь. Но сил не было. Совсем. После ожога пальцы горели огнём, а холодная вода лишь немного притупила боль. И сейчас, когда он стоял так близко, она вдруг поняла, что не может сопротивляться. Просто не может. — Дай руку, — повторил он, и в его голосе не было приказа. Только мягкая, почти умоляющая настойчивость. Она медленно, будто через силу, протянула ему обожжённую ладонь. Су Хёк взял её руку так осторожно, будто она была сделана из хрусталя. Его пальцы — длинные, чуть шершавые — едва касались её влажной после воды кожи. Он смотрел на её пальцы: красные, опухшие, с неестественно яркими кончиками. У неё был аккуратный маникюр — ногти ровно подпилены, покрыты прозрачным лаком. Он заметил это почему-то только сейчас. Его взгляд скользнул выше — по запястью, по тонкой голубоватой жилке, пульсирующей под кожей. Потом на лицо. Она смотрела на него внимательно, исподлобья, хмурясь. Её брови сошлись к переносице, губы были плотно сжаты — верхняя чуть треснула от сухости, и он подумал, что это, наверное, потому, что у неё нет с собой бальзама, а в этом доме никто не заботится о таких мелочах. Он заметил маленькое родимое пятно у неё на лбу, чуть выше левой брови — крошечное, почти незаметное, но когда она хмурилась, оно становилось виднее. Это было… забавно. По-детски. Он никогда раньше не замечал у неё таких уязвимых деталей. Такая сильная, — подумал он, — а здесь, на лбу, у неё как у маленькой девочки. Она закусила губу — ту самую, треснувшую — и от этого жеста ему стало не по себе. Ей было больно, но она не жаловалась. Только сжимала челюсть и молчала. — Сметана поможет, — сказал он, чтобы прервать тишину. — Охладит. Он взял банку, стоявшую на столе, и открыл её. Белая, густая, прохладная. Он окунул палец — свой длинный, немного неловкий палец — в белую массу и осторожно начал наносить на её красные, горячие пальцы. Дженна зажмурилась. Он не знал — от боли или от того, что не хотела смотреть на него. — Больно? — спросил он тихо. — Нормально, — ответила она сквозь зубы, не открывая глаз. Он продолжал. Каждое прикосновение давалось ему с трудом. Он боялся сделать ей больно, боялся, что она отдёрнет руку, боялся, что она снова посмотрит на него с ненавистью. Каждый раз, когда его палец скользил по её коже, он чувствовал, как внутри разливается тепло — и тут же гасил его. Не смей, — говорил он себе. — Она не твоя. Она никогда не будет твоей. Ты для неё — один из них. — Ты не обязан этого делать, — повторила она, на этот раз тише. — Ты же знаешь. Он поднял глаза. Она смотрела на него — недоверчиво, настороженно, но в её взгляде уже не было прежней колючей злости. Только усталость и какое-то странное, болезненное любопытство. — Знаю, — ответил он, продолжая аккуратно размазывать сметану по её пальцам. — Но почему бы и нет? Раз ты такая неуклюжая. Она усмехнулась — коротко, без привычной горечи. Усмехнулась, и в глазах мелькнуло что-то живое, почти тёплое. — Почему ты здесь? — спросила она. — Снова. — Где? — не понял он. — Здесь, — она повела подбородком в сторону кухни, дома, всего их общего пространства. — В моей жизни? Зачем ты всё время появляешься? Он замер. Её слова застали врасплох. — Я… не знаю, — честно ответил он. — Просто… так выходит. — Не выходит, — она покачала головой. — Ты сам приходишь. Зачем? Он молчал. Потому что не мог сказать правду. Я прихожу, потому что ты мне нравишься. Потому что я не могу перестать думать о тебе. Потому что, когда ты рядом, я чувствую себя живым. — Ладно, — она выдохнула и отвела взгляд. — Всё равно не скажешь. — Скажу, — он опустил глаза на её руку, которую всё ещё держал. — Но не сейчас. Не сейчас, Дженна. Она дёрнулась, будто хотела вырвать руку, но он не отпустил. Не сильно, просто — не дал уйти. — Не бойся, — сказал он тихо. — Я ничего плохого не сделаю. — Я не боюсь, — огрызнулась она. — Знаю, — кивнул он. — Ты не из пугливых. Они замолчали. Он закончил мазать сметану, отпустил её руку, но не отошёл. Стоял рядом, глядя, как она рассматривает свои пальцы — белые от сметаны, скрывающей красноту. — Полегчало? — спросил он. — Немного, — призналась она. — Но я всё равно не просила тебя помогать. — А я и не жду благодарности, — он убрал банку в холодильник и закрыл дверцу. — Просто… будь осторожнее. Не хватало ещё, чтобы ты сожгла всю кухню. — Иди ты, — беззлобно ответила Дженна, но не сдвинулась с места. Они стояли друг напротив друга — Су Хёк, возвышающийся над ней почти на голову, и она, упёршись спиной в столешницу. Между ними было меньше метра, и от этого становилось неловко. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком… интимно для их отношений, которые держались на колючках и недоверии. Дженна отвела взгляд, почувствовав, как щёки начинают гореть — теперь уже не от духовки. Она хотела отступить, сделать шаг в сторону, но столешница не пускала. Су Хёк тоже не двигался — просто смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то тёплое, почти нежное. Это пугало сильнее, чем его молчание. — Оу, — раздался насмешливый голос с порога. — Я смотрю, я вам помешал? Они оба резко обернулись. В дверях стоял Гви Нам. Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на них с привычной кривой усмешкой. В его глазах не было удивления — только злое, едкое удовольствие. Дженна дёрнулась, вырывая свою руку из-под руки Су Хёка (когда он успел её коснуться? Она не заметила), и быстро попятилась к выходу. Но Гви Нам плавно выставил руку вперёд, преграждая ей путь — предплечье упёрлось в дверной проём, и она упёрлась в эту живую преграду, не в силах пройти. — Пусти, — процедила она сквозь зубы, поднимая на него глаза. — Да ты, смотрю, времени зря не теряешь, сестрёнка, — прошептал он, наклоняясь так, что его дыхание коснулось её щеки. В голосе было всё — и насмешка, и злость, и какая-то грязная, липкая похоть. — Кто следующий из моих друзей, а? — Я не понимаю, о чём ты, — ответила она, стараясь говорить ровно, но внутри всё дрожало. — Да брось, — он усмехнулся, и его глаза скользнули по её фигуре. — Я просто не понимаю, почему Су Хёк? Неужели он в постели лучше? Поверь, я бы показал тебе такие удивительные вещи… Он говорил это с такой интонацией, что у Дженны кожа покрылась мурашками. Отвратительно. Мерзко. Она чувствовала, как внутри закипает ярость. — Пошёл ты, — выплюнула она, ударяя его по руке здоровой, не обожжённой кистью. Удар пришёлся по запястью, и Гви Нам на секунду ослабил хватку. Она проскочила под его рукой, буквально вынырнула из ловушки и быстро пошла к выходу из кухни. — Куда же ты? — крикнул он ей вслед, и в его голосе слышалась усмешка. — Я ещё не договорил! Она не обернулась. Только сжала кулаки и ускорила шаг. Су Хёк стоял, не двигаясь. Его лицо было бледным, на скулах ходили желваки. Он смотрел на Гви Нама — и в его глазах горело что-то новое, то, чего Гви Нам раньше в нём не видел. — А ты чего? — Гви Нам медленно повернулся к Су Хёку. В его глазах стояла мутная пелена — он явно был не совсем трезв. Может, пиво, может, что-то покрепче, а может, и травка, которая делала его движения расслабленными, но взгляд — острым, как лезвие. — Насмотрелся на него? Переживаешь? Он усмехнулся, качнувшись на пятках. От него пахло алкоголем и табаком — противно, приторно. — С какого момента ты перестал переживать о моей маленькой, драгоценной сестрёнке? — он выделил слово «сестрёнке» с такой издевкой, что у Су Хёка сжались кулаки. — Я не понимаю, серьёзно. Дженна, — он повернул голову в сторону, где только что исчезла девушка, — неужели нет нормальной девчонки? — Между нами ничего нет, — ответил Су Хёк, стараясь говорить ровно. Он чувствовал, как внутри закипает злость, но сдерживался. — Хм, — Гви Нам усмехнулся и сделал шаг к нему. — Ты в этом уверен? Слишком часто ты стал заступаться за неё. Тебе так не кажется? Слишком часто вы находитесь вместе. Такие милые, такие душевные. Он подошёл почти вплотную — они стояли друг напротив друга, разделённые всего полуметром. Су Хёк был выше сантиметров на десять, но Гви Нам умел внушать страх даже снизу вверх. Его глаза, мутные, но цепкие, не отпускали взгляда. — Меня это начинает смущать, Су Хёк, — сказал Гви Нам, наклоняя голову. — Тебе так не кажется? — Не понимаю, о чём ты говоришь, — ответил Су Хёк, не отводя глаз. — Ну хватит к ней цепляться, — голос Су Хёка стал твёрже. — Серьёзно. Гви Нам, сколько можно? Гви Нам усмехнулся, но усмешка вышла злой. — О, какой ты стал размазнёй, — протянул он. — Бе-едный маленький мальчик. С появлением этой сучки, да? Он сделал ещё шаг, сократив расстояние почти до нуля, и вдруг хлопнул Су Хёка по щеке — не сильно, почти по-отечески, но с такой унизительной фамильярностью, что у того кровь отхлынула от лица. — А какой ты стал миленький, — прошептал Гви Нам, глядя ему в глаза. — Маленький, ласковый... Боже ты мой. Решил променять нас на вот эту гадину? Су Хёк не стерпел. Он резко схватил Гви Нама за запястье, сжал так, что тот поморщился. — Я сказал: перестань, — проговорил Су Хёк сквозь зубы. — Перестань вести себя так. Перестань трогать её. Перестань лезть в её жизнь. — Ого, — Гви Нам дёрнул руку, вырвался из хватки и отошёл на шаг. Потирая запястье, он усмехнулся — но теперь в его усмешке было меньше веселья. — Вау. Да она сильно на тебя повлияла, Су Хёк. Серьёзно. Он посмотрел на стол, увидел тарелку с печеньем, схватил её и, не раздумывая, вытряхнул содержимое в мусорное ведро. Печенье с глухим стуком упало на остатки пищевых отходов. Гви Нам отступил на шаг, потирая запястье, но его взгляд не отпускал Су Хёка ни на секунду. Он смотрел на него так, будто видел впервые — и ему это не нравилось. — Ты посмотри на себя, — протянул Гви Нам, наклоняя голову. — Совсем сбрендил из-за этой… — он не договорил, но в его глазах мелькнуло такое презрение, что у Су Хёка внутри всё перевернулось. — Ты отдаляешься от нас. От всех нас. Из-за кого? Из-за какой-то девчонки, которая даже не смотрит в твою сторону? Она тебя ненавидит, Су Хёк. Ты это понимаешь? Она презирает тебя так же, как и меня. Су Хёк молчал. Его кулаки были сжаты, ногти впивались в ладони, но он не отводил взгляда. — Она не такая, как ты говоришь всем, — сказал он наконец. Голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — О, как трогательно, — усмехнулся Гви Нам, качнувшись на пятках. — Защитник бедных и угнетённых. А ты, значит, теперь в белых рыцарях ходишь? Забыл, сколько раз сам ржал над этими «бедными и угнетёнными»? — Я был дураком, — ответил Су Хёк, и в его голосе прозвучало сожаление. — Но я больше не хочу быть таким. — А кто тебя спрашивает? — Гви Нам шагнул вперёд, и в его глазах вспыхнула злоба. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты с нами. Или ты против нас. Третьего не дано. И эта… — он кивнул в сторону двери, куда ушла Дженна, — эта — против нас. Она была против с первого дня. И если ты с ней — ты против нас. Су Хёк почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Не от страха — от гнева. Гви Нам всегда так делал: ставил ультиматумы, загонял в угол, заставлял выбирать. — Это не игра, Гви Нам, — сказал он, стараясь говорить ровно. — И я не собираюсь выбирать между тобой и ей. — А придётся, — прошипел Гви Нам. — Рано или поздно. И ты знаешь это. Он немного наклонился, приблизившись к уху Су Хёка. — Я не позволю вам быть вместе, — сказал он тихо, почти ласково. — Слышишь, приятель? Я сделаю всё, чтобы между вами ничего не было. Я сломаю её. Или тебя. Или вас обоих. Су Хёк отшатнулся, в его глазах вспыхнуло что-то тёмное. — Не смей её трогать, — прорычал он. — Тронешь её — я… — Что? Что ты сделаешь? — Гви Нам рассмеялся, но смех был злым, колючим. — Ударишь меня? Предашь? Ты даже не представляешь, на что я способен. Она для меня никто. Просто игрушка. А ты… ты был моим другом. — Был, — отрезал Су Хёк. — Но больше не буду. Не после всего, что ты делаешь. Гви Нам замер. Его лицо на секунду потеряло выражение насмешки, и в глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Но тут же маска вернулась. — Ладно, — сказал он, отступая. — Играй в героя. Спасай свою принцессу. Но запомни: ты теряешь нас. Всех. Из-за девчонки, которой на тебя наплевать. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стены кухни содрогнулись. Су Хёк остался стоять, глядя в пустоту. Внутри всё кипело — от злости, от бессилия, от обиды. За себя. За неё. За то, что он не может просто взять и уйти из всего этого дерьма. Она ненавидит меня, — подумал он. — И он прав. Я теряю друзей. Но были ли они друзьями?