Turbulence II.

Билл любил выступления. До приятной ломоты в теле и внутреннего света, когда сотни людей смотрят на него одновременно и каждой частичкой души дарят свое бесценное, искреннее внимание, как будто так и должно быть. Он умел в этом существовать, умел этим дышать, принимать, возвращать обратно. Быть такой же ясной звездой, подобно космическим телам в бескрайней черноте. Солнцем для публики, но темной луной для самого себя, прячущегося в его тени. Или же просто пришельцем во вселенной, так и не нашедшим свое место во млечном пути. Не нашедшим того самого отклика, что был так катастрофически нужен. Та, о ком были его мысли, не включалась в этот обмен вниманием так, как все остальные, нанося невероятный урон звездной ауре молодого человека. Вместо этого отстранялась и уходила в работу, в разговоры с другими, в свою аккуратно выстроенную орбиту, где для него не оставалось привычного места. Оно не выглядело как протест. Скорее как выбор. Потому что он не мог повлиять на это так же, как на зал, на музыку, на атмосферу. Не мог усилить голос, изменить подачу, поймать её реакцию и удержать. Будто закрылась внутри своего кокона, плотного, недоступного, в который не пробивались ни его слова, ни его взгляд. Будто за что-то наказывала, но не объясняла, за что именно. У Билла тормоза все съехали, пустив по встречной на двести, иначе он бы не нашел более интеллигентного способа расслабиться, как оставить несколько сотен евро в местном элитном баре у отеля, прикинувшись простым туристом. Черным, несуразным пятном, увязнувшем в собственной погибели. Она исчезла после записи и фан-сессии слишком быстро, как только все закончилось. Сгрузила подаренные фанатами игрушки в большой пакет, прижала его к себе и растворилась в коридорах отеля, оставив после себя странное ощущение незавершённости. Вместе с огромными японскими мишками шоколадного цвета, Китти в платьях, какими-то куклами, открытками, письмами. Никто толком не успел понять, когда именно её уже нет рядом. Билл ловил себя на попытке объяснить это внутри себя. Слишком много внимания. Слишком резко. Слишком навязчиво. Может, он сам сделал её такой, как неосторожный скульптор вылепил глиняную фигуру. Осторожной, ускользающей, выбирающей исчезать раньше, чем её успевают удержать. Ебучую дистанцию, которую контролировал ебучий Йост со своим ебучим контрактом. Именно так размышлял Каулитц уже после третьего острого шота, прожигающего желудок. А может, она просто боится. Не его, а всего этого безумного инфополя вокруг и с каким прицелом журналисты ловили каждое их движение и взгляд. Шумиха после того случая все еще не улеглась и в Германии по прежнему висела в топах новостных рейтингов. Боится взглядов, шума, давления, которое обволакивает быстрее, чем успеваешь вдохнуть. Она словно уходит в свой маленький, контролируемый мир со смешными сувенирами, игрушками, с чужими комплиментами, которые можно унести с собой и спрятать, не отвечая ничем взамен. С Китти в платье и бантиком, черт возьми, ведь стоило ей только сказать, и ее завалили десятками этих Китти с просьбами подписать диск, плакат и сделать совместное фото. Даже маленькие азиатские девочки лет шести, пришедшие со своими старшими сёстрами, мамами, называли ее принцессой. Только вот принц задержался где-то у крепости, пока не в силах преодолеть ее ров и пещеру дракона. Вокруг неё всё равно оставалось другое. Слишком слащавые улыбки, случайные касания, трепетное внимание, записки, оставленные девушке на память. Те самые парни-фанаты, которые подходили к ней с той лёгкой, самоуверенной прямотой, будто они обладали правом быть рядом чуть дольше, чем положено, говорили ей разные комплименты и просили "будь моей". Которым Билл бы лично раскрошил череп, если честно. Но вместо этого отвечал на дебильные вопросы о дальнейших музыкальных планах и концертах. Кто-то даже писал на форумах, что Эрма – муза Билла Каулитца. Что рядом с ней он светится и создает новые невероятные шедевры, что найдут отклик в сердцах миллионов слушателей. Как и творческий кризис тоже. Все, чего хотелось девушке сейчас – это смыть с себя остатки минувшего дня, высушить волосы феном после душа и просто лечь спать, настроиться на завтрашний день. Вроде, Йост еще говорил про какое-то мероприятие, где группа обязательно должна присутствовать. Обмотав изящный силуэт махровым белоснежным полотенцем, блондинка вздрогнула от внезапного стука в дверь, похожего на грохот. Отрывается от зеркала, затягивает полотенце посильнее и видит на пороге знакомую темную фигуру. И по всей видимости, очень пьяную. Парень очевидно, не знает, с чего начать беседу, сверля ее каким-то чужим ей, черным, хищным взглядом с сотней безмолвных вопросов. Эрма только неловко замялась, держа кулак у груди на махровом узле. – Что тебе нужно, Билл? – тихий, с нотой назидательности голос коробит его нервы, даже под тремя крепкими шотами, – Ты видел, сколько времени? Он поджимает губы, с трудом отталкиваясь от дверного косяка, и с ехидством напирает вперёд. Смелее, чем когда-либо. — Надо же… — голос ровный, со скребущей изнутри надломленностью, — а до этого ты время не считала. Когда игнорировала. Он по хозяйски вваливается в ее номер, поймав ее легкую растерянность. Сейчас перед ним нет преград. Только он, его горячая смелость от горькой отравы, и ее алмазные, бегающие по стенам глаза, будто не желающие смотреть в абсолютно черное тело, каким он и являлся. Почти не дожидаясь ответа, захлопывает за собой дверь глухо, и комната сразу становится меньше. Как запертая клетка с большим черным котом и маленькой мышкой. — Ты ведешь себя странно... Что тебе нужно? Он замирает на секунду, будто это не то, что он ожидал услышать. Потом усмехается коротко, пусто. — Что мне нужно? — повторяет тихо. — Ты серьёзно сейчас? Пауза натягивается. И рвётся. — Что я сделал, черт возьми?! — голос звучит глухо с примесью сдерживаемой злости. Он бегло скользнул по ее фигуре, беззащитно скрываемой полотенцем, и застрял на блондинистых влажных волнах, спадающих на плечи. Она как дорогая куколка под стеклом, доступная только самым избранным коллекционерам. Он так хотел быть одним из них. Она вздрагивает не от громкости, а от интонации. — Ты ничего не сделал, – твердо возражает девушка, – Но ты постоянно ведёшь себя так, будто весь мир вращается только вокруг тебя, Билл! — её голос ломается, но не повышается. — И я сейчас не про публичное пространство и сценические моменты! А про нас! Он замирает. Будто не сразу понимает, про что она. — Серьёзно? — усмехается, уже жёстче, упираясь рукой в стену, будто ему нужно за что-то держаться. — И как же? Я просто хотел посмотреть в твои бесстыжие глаза и узнать, почему ты бегаешь от меня как от прокажённого! Каждое слово – чистый яд, которым она не хочет травиться. Ей так удобно в мнимом коконе, в котором она решила временно закрыться. Временно все обдумать. Но Каулитц явно этого не хочет, переполняясь своим эгоцентричным гонором. — Я не бегаю от тебя! — Тогда что ты делаешь?! — он делает шаг к ней, быстрый, нервный. — Потому что это не похоже на «я занята», Эрма! И ты творишь эту хуету не первый день! Скажи, это из-за того случая?! Или в чем причина?! Сколько стоит твое слово? Сколько Йост заплатил тебе сверху за то, чтобы ты… Он обрывается, челюсть сжимается. Тишина давит. — Чтобы я...что? — тише, не в силах достроить логическую концовку. Он смотрит на неё прямо. Слишком прямо, без лишних украс. — Чтобы ты делала вид, что я тебе больше не нужен и послать меня куда подальше! Слова падают тяжело. Без защиты. Она моргает. — Ты сейчас серьёзно? — оцепенение сменяется шоком. Почти неверящим. Он не отводит глаз. Ни на шаг. — Более чем. — Ты хоть слышишь себя со стороны?! — Я слышу только то, что ты молчишь, — на грани срыва цедит парень, — Уже который день. Обвиняюще. Так, что будет бегать по коже и мучить, как рой мерзких мурашек по спине от этого тона. Эрма уже знала этот тон, когда что-то пошло не по плану ее золотого мальчика. Любимого, но такого капризного, как ребенка, которому не купили желанного щеночка. Только вот Билл уже давно не был ребенком. — Потому что мне нужно было пространство! — срывается она. — Потому что ты не оставляешь мне ни секунды, чтобы просто… — Чтобы что?! — перебивает он. — Чтобы исчезнуть? Делает плотное движение ближе навстречу ей. Уверенное, даже пугающее, так, чтобы она чувствовала запах еще не выветрившейся янтарной жидкости из этого двухметрового, порой глуповатого организма. — Чтобы на время остановиться и обо всем подумать! — теперь уже громче, чем хотела. Пауза. Он застывает в каких-то смешных сантиметрах. Хочет, чтобы она чувствовала его невыпитую боль. — То есть сознательно закрыться от меня? — делает акцент на последнем слове. — От того, как ты на меня давишь. В ее небесных алмазах промелькнуло некое подобие страха. Упустила совсем, как он оказался так близко, как ворон, мигом спустившийся с деревьев на землю, чтобы отыскать добычу. Такой же большой, черный и опасно красивый. Только вжалась, потеряв уверенность в словах. И не понимает, что он делает, не в силах вернуть здравый рассудок. Там его нет. Там только медленно тлеющее отчаяние и алкогольная маска. Почему она так поступает? Неужели мнение большинства и давление продюсеров так важно для нее? Почему она заставляет его мучиться и себя тоже? Когда все это вышло из под контроля? Что ей делать? — Я давлю? — он усмехается, но это не похоже на смех. — Я просто пытаюсь понять, что происходит! — Нет, — качает она головой. — Ты пытаешься получить ответ, который удобен исключительно тебе! Он делает шаг ближе. — Я хочу правду. — Ты хочешь все контролировать, как ты и привык, — тяжело дается ей этот вдох, будто он последний, — Чтобы всё было так, как ты решил. В его тихой усмешке так четко прослеживаются черты близнеца. Такие же безумные, когда откровенно нетрезвые. С опасным огоньком, который хочется поскорее затушить, пока он не спалил целые города. Ее маленькие внутренние города, которые она так оберегала. — Это неправда. — Правда, — тихо, но упрямо. — Ты приходишь ко мне, врываешься, требуешь объяснений, будто я обязана тебе их давать в ту же секунду, творишь херню и заставляешь оправдываться. Ей нужно чувствовать руками какую-то опору. Дурацкий столик позади, к которому она почти приклеилась. — И если я этого не делаю, ты сразу считаешь, что тебя предали. Билл усиленно дышит, не в силах скрыться от правды. Все так. Так, как она лепечет и даже сейчас остается сильной при всей своей беззащитности. Его личной одержимостью, хаосом и штилем одновременно. Она почти легла на этот несчастный столик, не в силах посмотреть в кареглазую черноту и там же увязнуть. В глубине души ей стыдно. А с другой стороны, ей нужно было все понять. Парень все время шел за ней, и пришел к ней на этот раз. И ему нравится такой расклад, когда можно наконец по хозяйски взять ее за талию и помочь устроиться поудобнее. Помочь воображению дорисовать, как эти тонкие ноги снова обвивают его тело и содрогаются от удовольствия. Он даже почувствовал, как под ремнем все зашлось жаром и стало теснее, будто на размер. – Единственный, кто сейчас здесь творит херню, – пальцы свободной руки убирают волнистый водопад со лба, чтобы вглядеться в "бесстыжие" глаза, – только ты. Он вроде бы уже совершенно трезв, но все ещё опьянен, где-то ловя в спешке ее губы, пресекая поток возможных нелестных слов. Пусть замолчит, пусть выключится. Она – уже наоборот, поддаваясь влиянию. Не может противостоять, чему брюнет всегда был рад. Пальцы крадутся к махровой ткани, тянутся к бедру, поддавая на себя. – Би... – девушка все ещё пытается вернуть его с небес на землю и вразумить, даже если заранее знает, что ее идея провалится. Он снова жмется как нашкодивший, ласковый черный котенок, трется о ее шею, сгребает ее тело в охапку, оставляет маленькие поцелуи туда же, в плечи, в щеку, в уголок губ. Куда попадет, лишь бы обозначиться, что он здесь и он хочет что-то значить. Закрывает глаза, ломается во внутренней битве, нежно принимая все эти “удары", смыкая ладонями это прекрасное лицо, даря поцелуй в висок. Он так обожал, когда она так делала, считая это чем-то очень личным и невероятно особенным. Как она делала так на Мальдивах, подзагоревшая, оголенная ото всех марафетов и восхитительно живая, – Любимый, прости... Он цепенеет, все еще сжимая пальцами полотенце на ее спине, и понимает, что оно держится на ней буквально на ниточке с ослабленным узлом. Здравый рассудок будто дает о себе знать, но тут же угасает. Его током бьет и содрогает. Ломает и опять выкручивает. Билл заряжал ее безумием, когда обычно это делала она. Уже трепетно содрогалась от пальцев, пляшущих по бархату кожи, впитавшей аромат разных отельных гелей, краснела от поцелуев и предвкушала то, что ей втайне хотелось. Его и только его. Эрма обожала его таким. Не сомневающимся, не вечно осторожным. Немного безумным, но при этом нежным и самоуверенным, когда он готов расшибить голову, лишь бы достичь желаемого. Достигал сейчас, помогая ей расстегнуть черную брендовую шмотку, уже летевшую на пол. Ослепляя сиянием бледной, почти вампирской кожи, даже могильной холодной, стоило коснуться знакомых, уже родных татуированных узоров слева. И плеч, за которые она держалась, крепко и отчаянно. Создавая их маленькую трагикомедию на двоих. Ему больно, что она делает, до панических мыслей, что его маленькое солнышко прекратит светить и он неминуемо погибнет в темноте. Он сам темнота, черная и непроглядная. Поясница девушки начинает ныть от неудобного положения, и она жалобно показывает это в поцелуе, разрушая пальцами его старательно наведенную прическу. Он никогда бы так не вышел в люди, она знает. С забавно спадающими на лицо удлиненными смольными прядями, которые приходилось лакировать и убирать. Растрёпанными, но такими живыми. Она чувствует знакомую железку в языке и инстинктивно расставляет бедра шире, давая тонким фалангам собирать густую смазку. Под этим полотенцем она совершенно беззащитна. Скулит, содрогаемая током, и бесстыже насаживаясь. Вторая мужская рука крепко держит за заднюю часть шеи, не давая шелохнуться, а уж тем более упасть. Стон наслаждения и желания продолжения обрушивается на стальные нервы его терпения. Его губы смазанно ползут по ее, врезаясь, вцепляясь, сплетаясь языками, пронизывая требовательностью и загоревшейся жаждой. Будто она исчезнет и оставит его одного. Билл завороженно, пьянеюще наблюдает, как в этой полумрачной комнате, где горит только одна лампочка на тумбе у кровати, полотенце спускается ниже груди, даря ему доступ к драгоценным сантиметрам атласного бархата. Парень словно обезумел, стискивая ее силуэт сильнее и ближе. – Повтори, что ты там сказала. Голос бьет в уши своей резкостью и чёткостью. Он будто пришел в себя от выпивки и заново опьянел от вида девушки. – Любимый... – задыхается она перед тем, как новый поцелуй врежется в ее заалевшие губы. Влага, спадающая с волос, бисеринками струится по ключицам и бежит к впадинке между двумя холмиками. Так выглядит зверь перед нападением? У него такая сильная хватка, заточенная в теле тонкого молодого человека? Руки неминуемо подхватили несопротивляющийся силуэт, чтобы она смогла удержаться. Он отравлен, он болен. Они зависимы, они безумны друг от друга. Девушка ощущает всю твердость, которую спешно оголяют дрожащие мужские пальцы, проклиная пуговицы и ширинку. Белоснежная ткань под ней так холодна и обжигает вместе с влажными прядями. Девушка скользит пальцами по соблазнительной бледности, по груди, возвращается к затылку, взъерошивает смолистый хаос и избавляется от мешающего полотенца как бутон цветка, оставаясь совершенно беззащитной. Податливая кожа пылала под его жадными руками, словно сама тянулась к прикосновениям. Билл выдохнул прямо ей в лицо, почти рыча, толкнувшись одним резким движением в восхитительную тесноту и вцепившись одной рукой в бедро. Пропитав это пространство одновременным стоном, поразившим обоих. Она снова задыхалась, содрогалась от четких толчков, притягивала его ближе, к себе, с бесстыдно раскинутыми бедрами, истекая. Каждое движение становилось хаосом, агонией, смятением и обретало черты желания чёткого, бешеного ритма, отчего бесяще тряслась вероятно плохо закрепленная спинка. Воздух свистел между ними, дыхание смешивалось, кожа горела, пока грани между болью и наслаждением стирались, оставляя только огонь, который разгорался все сильнее и отпечатывался обворожительным пунцом на девичьих щеках. Если бы она только видела, насколько красива. Все ее соблазнительные формы были в полной доступности и в кристаллах мелкой влаги, куда хотелось неимоверно дотянуться. Он чувствовал её, слышал её, видел в глазах отражение собственного сумасшествия, и это сумасшествие становилось их общим панцирем, в котором уже находились оба, не думая о мире снаружи. Брюнет резко наклонился, продолжив таранить нежное тело с жадностью, будто каждое движение было последним шансом выжечь в памяти всё, что она давала ему без слов. Он держал её стройные ноги за спиной, словно это было продолжением его контроля, его власти, его бешеного ритма. Хотелось вытрахать из нее всю эту постороннюю дурь. Она его девочка и только его. Он зарывался руками в её талию, ощущал каждый изгиб, каждую дрожь, и чем сильнее она цеплялась за него, тем ярче горело его собственное безумие. Блондинка жмурит глаза во всплеске опаляющей страсти, елозит ноготками по сильным плечам, разряжая пространство натужными стонами, не в силах сдерживаться. Он делал это с ней грубовато, но сохраняя бережность и нежность, дарил поцелуи за ушком, замедлялся, чувствуя неимоверную пульсацию, кусал губы, оглаживал бедра, шептал что-то неразборчивое, пока она буквально вскрикивала и хныкала, отдаваясь ему. До нехватки воздуха, до неприятного саднящего жжения в районе лопаток, но как же сильно Билл дурел от этих вскриков, как она вынуждала толкаться сильнее, до упора, до зеленых звёздочек под закрытыми веками и гортанного стона напоследок. Что затем он плавно валится рядом, не упуская из виду. Но её ладони все еще покоятся на его лице, тёплые, осторожные, как будто она боится, что любое движение может разрушить хрупкость момента. В этой осторожности больше признания, чем в любых словах. Он медленно накрывает её руки своими, удерживая их у себя, не позволяя исчезнуть, и на секунду закрывает глаза, как будто пытается запомнить её так — не отдаляющейся, не бегущей, а рядом. Эрма опускает взгляд первой. В ней что-то ломается, как стекло в полумраке, когда никто не смотрит. Ей тяжело выдерживать его близость после всего, что она сама же допустила в себе – колебания, страх, эту попытку спрятаться за правильными словами. Ее «прости» звучит не как защита, а как признание собственной слабости. — Я не должна была так… — её голос срывается почти сразу, и она замолкает, будто боится, что продолжение сделает боль ещё более явной. В уголках губ дрожит попытка оправдаться, но она не находит формы. Только опускает голову ниже, словно пытается спрятаться от его взгляда, от самой себя. Он не даёт ей уйти внутрь этой вины. Пальцы осторожно скользят по её запястьям, удерживая мягко, без давления, и в этом прикосновении нет требования. Только присутствие. – Ты часто творишь глупости, но за это я и люблю тебя, солнышко. *** — Реально что ли там немецкий посол будет? — хмурится Георг, перекатывая в пальцах стакан с водой, словно это хоть как-то могло смягчить масштаб происходящего. — Ага, и японская делегация тоже, — чешет брейдастый затылок Том, уже предвосхищая уровень пафоса, в который их сейчас аккуратно, но неотвратимо погрузят. — Я вот думаю… если я случайно скажу что-нибудь тупое, это будет международный скандал или просто неловкость? — С тобой это всегда лотерея, — сухо отзывается Георг. — Но я все же ставлю на скандал. Том ухмыляется, не особо отрицая. — Отлично. Значит, вечер обещает быть интересным. Густав лишь качает головой, пряча усмешку, пока Йост где-то рядом уже раздаёт последние указания, как дирижёр перед выходом оркестра. Группу обязали присутствовать на 150-летней годовщине дружбы Германии и Японии. Руководство и продакшен уже организовали все, что нужно, позвали всех официальных представителей, будто оно действительно было нужно. И конечно, сделали на это соответствующую рекламу и созвали всех возможных СМИ. Требовался вновь аккуратно выстроенный образ, который должен понравиться всем сразу. И при этом — ни на секунду не треснуть. — Попрошу вас сохранять лицо, там соберутся серьёзные люди, — повторяет Йост, будто это слово должно внушить им особую ответственность, а не желание сбежать. — Никаких выходок и никакой самодеятельности, – почему-то его взгляд зацепился за Эрму, сидящую неподалеку, – Улыбаетесь, общаетесь, на вопросы отвечайте сдержанно, по протоколу. — Я всегда держу лицо, — невозмутимо бросает Билл, поправляя пуговицы рукава. В его голосе нет ни тени шутки. – Сначала будет небольшая официальная часть, фотосессия, пресс-конференция, а затем небольшой фуршет. Билл уже там, в этой роли. Собранный, выверенный, почти недосягаемый. Чёрная водолазка под горло подчёркивает линию шеи, делает его силуэт ещё строже, ещё чище, как и пиджак Zegna. В нём нет ни одной лишней детали, и всё подчинено контролю. И только взгляд иногда ускользает. На неё. Эрма стоит чуть поодаль, перелистывая какие-то бумаги, которые ей успели вручить за последние полчаса и уже как-то напряженно выдыхает. Позже Натали увела ее за собой, чтобы подобрать ей соответствующий образ, укладку и макияж. — Братец, ты там готов уже покорять дипломатию? — лениво протягивает Том, бросая на него косой взгляд. Билл чуть прищуривается. — В отличие от тебя — да. — Ой, ну конечно, — усмехается тот. — Через два часа ты уже будешь обсуждать с послом оттенки чёрного в моде и лениво потягивать игристое белое. — Ну а почему бы и нет? Не вижу ничего плохого в обсуждении моды, – даже чуть оскорбленно отозвался младший. — Вообще-то это была шутка, братан, — фыркает Георг, пока Том уже вовсю катился со смеху, не удержавшись. – Ты там сразишь всех своим занудством! На секунду атмосфера становится легче. Даже Эрма, не поднимая головы, чуть улыбается. И Билл это замечает. Эта едва уловимая улыбка, но не для него, не к нему, а просто… в пространство. И от этого внутри неприятно тянет. Девушка ощутила легкую тяжесть и нежелание идти на это мероприятие. Даже когда Натали уже навела ей макияж, завила локоны и подобрала восхитительное алое платье, подчёркивающее ее фигуру, она все равно была в своих мыслях. Ведь вчера они с Биллом так ничего толком и не обсудили, вырубившись после своеобразного «примирения», а утром разбудил стафф. Азиатский тур шел в более бешеном и отрывистом ритме, чем европейский, и здесь за ними следило чужих глаз даже больше, чем нужно. Если не прийти – влетит на штраф от офиса продакшена, и ей будут промывать мозги всю неделю. Как она недостойно поступила. А в сети будут опять писать, окрутила ли она, такая ведьма, главного красавчика Европы, какие наркотики употребляет и как вообще смеет находиться в составе группы. Лить черную, потоковую желчь на ее светлую голову. Мягкий свет, флаги двух стран, расставленные с педантичной симметрией, и люди, слишком аккуратные, слишком собранные, будто каждый здесь заранее знал свою роль и ни на шаг не собирался от неё отступать. Все было выверенно и отточенно. Их объявили под вежливые, отточенные аплодисменты. Не как на концертах, без криков, без безумия. Здесь восхищение выражалось сдержанно, через внимательные взгляды, через лёгкие поклоны, через интерес, который не позволял себе быть громким. Билл вышел первым, сразу подхватывая эту волну, радуя присутствующих точной, выверенной, но не фальшивой улыбкой, демонстрируя талант держать этот баланс, будто был рождён для таких пространств. Эрма шла как обычно позади Густава. Красное платье слишком явно выделяло её среди всей этой приглушённой палитры. Как акцент. Как ошибка. Или как намеренное нарушение правил. И взгляды, конечно, цеплялись. Интервью здесь отличались не быстрыми, не поверхностными подходами, а вопросы звучали мягко, но в них чувствовалась глубина, интерес не только к музыке, но и к тому, что стоит за ней. — Как вы ощущаете культурный диалог между Германией и Японией через музыку? Билл отвечает через переводчика первым, спокойно, уверенно, чуть склоняя голову, словно действительно обдумывает каждое слово, а не просто воспроизводит заученное, а группа присоединяется позже. Фуршет размывает границы, бокалы звенят, официанты скользят между гостями, что этот выверенный порядок начинает слегка рассыпаться, превращаясь во что-то более человеческое. Том теряет интерес к официозу. Лениво, почти незаметно для окружающих. Сначала он просто перестал вслушиваться в речи, затем начал скользить взглядом по залу, цепляясь за детали, которые хоть как-то выбивались из общей тошнотной стерильности происходящего. Пиджак на плечах ощущался чужим, будто его накинули силой, и он уже пару раз машинально тянулся к вороту, словно хотел освободиться от этой ненавистной аккуратности. Только джинсы и форсы говорили о том, что он верен своему стилю. Он делал вид, что слушает, кивал в нужные моменты, даже позволял себе пару вежливых фраз, но внутри всё это давно перестало иметь значение. Его внимание ускользало туда, где было хоть что-то живое. И, конечно, оно находило её. Эрма стояла чуть в стороне, в окружении людей, в раздражающей естественности. Она не тянула на себя внимание, потому что оно само стекалось к ней. Она беседовала с какими-то людьми с переводчиком, и смех, лёгкие наклоны головы, мягкие ответы всячески кричали о том, что она была в этом вечере не как часть декорации, а как живая точка притяжения. И это выглядело правильно. Настолько, что начинало бесить. Потому что Том знал, какой она бывает рядом с Биллом. Он перевёл взгляд. Видел эти короткие паузы, эти едва заметные задержки взгляда, когда братец снова и снова возвращался к ней. А вот это уже неправильное. Что она успела сделать с вами обоими? Неприятное. — Ты выглядишь так, будто сейчас кого-нибудь убьёшь взглядом. Том повернул голову. Рядом стояла светлая, ухоженная, с уверенной улыбкой девица, явно не из тех, кто боится подойти первым и явно европейка, возможно из непростых кругов. В её взгляде читался интерес, простой и понятный, без этих сложных подводных течений. — Это моя культура общения, — лениво ответил он. Она усмехнулась, принимая это как шутку, и протянула бокал. — Тогда давай за международные отношения. Он легко коснулся её бокала своим. — Самое хрупкое, что есть в этом мире. Стекло тихо звякнуло. Она что-то сказала дальше, чуть наклонившись ближе, но он уже не слушал. Что она родом из Нидерландов и вдова одного богатого японского коллекционера, который перед смертью оставил ей все свое состояние и особняк в Ниигате, и какую-то китайскую вазу стоимостью в миллионы долларов... Его взгляд снова ускользнул туда, где Эрма смеялась, чуть запрокинув голову, и в этом смехе было слишком много света. Слишком много свободы. Которую он видел, когда она стояла рядом с Биллом. Он сделал глоток, задержал взгляд дольше, чем следовало, и только потом медленно отвёл его, будто отрывая себя силой. — Ты меня игнорируешь? — с лёгкой насмешкой спросила эта белобрысая. Том перевёл на неё взгляд, чуть прищурился. — Нет, — усмехнулся он. — Просто думаю, как бы не испортить тебе вечер. Она рассмеялась, явно решив, что это флирт. А он снова посмотрел в сторону. И внутри уже не просто тлело. Начинало гореть. Густав тихо усмехается, оставаясь где-то между ними и общением с гостями. Театр абсурда набирает большие обороты, когда старший Каулитц продолжает легкую, вымученную беседу с этой худосочной нидерландкой, которая прекрасно знала немецкий. Хотя бы язык не ломать. Все еще смотрит на объект своего тихого бешенства. — Можно фото? — тихо, почти благоговейно звучит рядом с Эрмой. Маленькая японская девчушка лет десяти держала в руках открытку и плюшевую Рилаккуму. По всей видимости, ребенок кого-то из делегатов. Она кивает. Улыбается. Склоняется на корточки, принимая милый подарок. — Для вас… вы очень красивая… Она благодарит, делая момент для удачного кадра фотографов. А затем, ближе к окончанию, поддерживает коллективное решение парней поехать в нормальный клуб и там провести остаток вечера. — Всё, я отказываюсь быть приличным человеком дальше, — первым выдохнул Том, окончательно избавляясь от пиджака и перекидывая его через плечо. — Ты им и не был последние два часа, — хмыкнул Георг. — Это был максимум, на который я способен. Густав лишь коротко усмехнулся, проверяя телефон, будто фиксируя для себя. Выжили. Они уже направлялись к машинам, когда разговор сам собой свернул в нужную сторону. — Есть тут нормальные места? — Том скользнул взглядом по улице, полной огней. — Я не готов заканчивать вечер на уровне «вежливо разойтись». — Есть один клуб, — отозвался кто-то из сопровождающего стаффа. — Премиальный, закрытый. Вас туда пустят без проблем. — Вот это уже звучит как план, — оживился Георг. — Поддерживаю, — добавил Том, не раздумывая. Густав кивнул. Билл не ответил сразу. Он стоял чуть в стороне, будто всё ещё мыслями где-то там, в зале, среди этих недосказанных взглядов. Потом перевёл взгляд на Эрму. Она уже держала в руках телефон, мельком просматривая что-то, но, почувствовав его взгляд, подняла глаза. Короткая пауза. И в ней — всё то, что так и не было сказано. — Ну... Если вы поедете, то я тоже, — спокойно сказала она, убирая телефон. — Хоть один вечер без протокола. Том усмехнулся. — Слышал? Это официальное разрешение. — Тогда грех не воспользоваться, — подхватил Георг. Эрма с удовольствием хотела расслабиться и побыть не декоративной зверушкой в чужих объективах, а просто собой. В приглушенном свете и фейс-контроле заведения, куда они приехали, она надеялась на безопасное времяпровождение и подала руку Биллу, который вышел раньше и помог сопроводить до двери. Она бы хотела провести вечер с ним, но все же нужно было держаться по отдельности. Нужно. Папарацци могли быть где угодно. Она пускается в многочисленную толпу, устремляясь к барной стойке, с которой смотрят различные элитные бутылки. Георг с Густавом советуют бахнуть виски со льдом и спорят, лучше ли с колой или нет. Том замечает, что Билл почему-то идет на второй этаж. Неужели он не хочет побыть со всеми? Неужели он боится лишний раз появиться на людях так близко с этой... С этой кем? С бессовестной девкой, на которую он так пристально глазел, оценивая красный цвет на ее силуэте. Яркая, но совершенно недоступная. Том любит красный. И то, как он смотрится на ней. Второй этаж заведения менее многолюдный, но музыка здесь заглушала любые посторонние мысли. Билл опрокинул первую дозу скотча, думая, что нужно бы вернуться к ребятам. — Ты всегда выбираешь места, где можно выглядеть так, будто ты не прячешься. Голос прозвучал рядом неожиданно спокойно. Билл не повернул голову сразу, посчитав что скотч был слишком галлюциногенный. Секунду просто стоял, заморозившись, с покалыванием в пальцах. Нет, только не он. Хоть падение кометы, наводнение, стихийное бедствие, только не он, – это очень похоже на тебя, Билли. За спиной подкрался голос, материализовавшийся из всех возможных ночных кошмаров. Тот, что хотелось стереть со своей кожи, расчесать до болезненных полос. Оборачивается. Секунда, чтобы обвести взглядом наглый, нарисовавшийся с забытых подсознательных подкорок силуэт. Тот, что стоял на расстоянии вытянутой руки. Тот, кто каких-то полгода назад разрушил его вдребезги и размазал остатки его самолюбия. Имя, которое не хотелось произносить вслух. – Алекс?.. Ком в горле. Билл не понимает, в каком сюрреалистическом фильме он оказался. – Он самый, – мужчина держал в руке какой-то коктейль, довольно улыбаясь, – почему-то так и знал, что увижу тебя здесь. Неплохо двигаетесь в пополненном составе, так держать. На языке так и вертелось «Ты следишь за мной?». Билл за секунды пережил весь спектр чувств, начиная от непонимания, заканчивая неким отторжением. Пусть эта галлюцинация исчезнет так же быстро, как и появилась. – Что ты забыл здесь, чёрт тебя дери? – болезненно сжал зубы Билл, с усилием удерживая себя от резкого движения, от желания ударить — не его, а себя. Стереть это наваждение. – Я… я, видимо, перебрал. Он коротко усмехнулся, почти истерично, проводя рукой по лицу. – Ты не можешь быть здесь... Алекс стоял напротив слишком настоящий для видения. Слишком спокойный. – Прибыл по приглашению одного дизайнера для творческой коллаборации, Билли. Это «Билли». Слово, которое когда-то звучало почти как мягкое, теплое прикосновение, обволакивающее нежностью. И именно поэтому сейчас оно резало. Глубже, чем любое оскорбление. Билл дёрнулся, будто его действительно коснулись резко, поспешил с отвращением стряхнуть это с себя. – Не называй меня так, – процедил он сквозь зубы. Голос предательски дрогнул на последнем слове. Тяжелый вздох, смешанный с надменным выражением. Алекс даже не улыбнулся. Просто смотрел слишком внимательно, слишком спокойно, как будто знал, куда именно бить, даже не поднимая руки. – Странно, – тихо сказал он. – Раньше тебе нравилось. Раньше. Слово повисло между ними, как нож. Билл коротко рассмеялся, без тени веселья. – Раньше я делал много вещей, о которых сейчас жалею. Он шагнул ближе. Почти вплотную. Глаза в глаза. Иглой в раздутое самолюбие, – Включая тебя. Алекс будто проглотил издевку, маскируясь криво подтянутыми уголками губ и чуть наклонил голову, и на секунду в его взгляде мелькнуло что-то почти незаметное. Боль? Или показалось? – Интересно, интересно, – медленно ответил он, – ты всегда был рад меня видеть. Удар. Снова. Точнее некуда. Билл сжал челюсть так, что в висках запульсировала хорошо знакомая, насильно забытая боль. Он ненавидел это. Ненавидел, как легко Алекс пробирался под кожу, как будто всё это время никуда не исчезал. – Ты получил своё приглашение, – резко бросил он. – Сделай свою чертову коллаборацию и исчезни, как ты умеешь. На этот раз окончательно. Алекс сделал шаг вперёд — сокращая и без того опасное расстояние. – А если я не хочу исчезать? Воздух между ними стал тяжёлым. Билл усмехнулся холодно, почти жестоко, возвращая Алексу своеобразный долг. – Тогда тебе придётся научиться жить в мире, где я больше не твой «Билли». Алекс не отступил. Наоборот, задержался ближе, чем следовало, будто проверяя границы, которые Билл только что очертил перед ним. Выстроил пятиметровый бетон с колючей проволокой и повесил табличку «не приближаться». В его взгляде мелькнула та самая ирония, от которой когда-то невозможно было отмахнуться. — Ты так и не научился говорить спокойно, — тихо заметил он, скользнув взглядом по его лицу. — Всегда сначала бросаешься, а потом думаешь. Билл усмехнулся. — Зато я не изменяю себе. И другим тоже, – с укором. Пауза повисла между ними, густая, как дым, пропитанный чем-то старым, недоговорённым, чернящим, смольным. Музыка глухо билась в стены, проходила сквозь тела, но сюда, в этот узкий отрезок пространства, она почти не доходила, как нарочно оголяя все несказанное. Мужчина наклонил голову, будто разглядывал его внимательнее, чем позволялось. — Интересно, — протянул он, — ты всегда так заводишься… или только когда дело касается личного? Билл не ответил. Челюсть напряглась, пальцы крепче сжали стакан, в котором янтарная жидкость дрогнула, как будто почувствовала этот сдвиг. — Или это из-за той девочки, что присоединилась к вам? — добавил Алекс чуть тише, почти невинно, но с тем самым подтекстом, который невозможно было не уловить. Билл резко повернул голову, взгляд вспыхнул холодно, резко, без попытки скрыть. Он сейчас разобьет этот стакан. Прямо об его голову, раскрошит осколки и зальет горькой жидкостью. — Не смей, — коротко, почти сквозь зубы. — Не смей касаться ее даже словом. Будто он ждал именно такой реакции. — Вот оно, — негромко произнёс он, почти удовлетворённо. — Значит, дело всё-таки не во мне. Билла затрясло мелкой дрожью. Он хотел спуститься раньше. Какого черта он сюда пошёл? Он снова подумал об Эрме. О своей обожаемой, упрямой, взбалмошной девочке. Об Эрме, к которой сейчас липли чужие руки, а он не видит. На первом этаже к ней уже тянулся какой-то парень европейской внешности, уверенный, развязный, с тем самым выражением лица, которое не спрашивает, а берёт. Должно быть, типичный мажорик, который хочет потешить себя еще одной куклой. — Познакомимся, красотка? — шатен склонился ближе, будто между ними уже существовало что-то общее. Её лицо тут же изменилось. На липкий, сдерживаемый страх, побуждающий плестись назад от его напора. Она попыталась отстраниться, отвести руку, когда его пальцы скользнули к её талии, будто это было чем-то допустимым. — Н... Нет, простите, — коротко, ясно. – Брось, не нужно извиняться. Нужно просто согласиться, поверь, я сделаю тебе приятно, – пьяно хохотнул он. Том, стоящий невдалеке, шумно поставил свой стакан обратно на стойку, двинувшись со жгущей уверенностью вперед. Он явно видел нечто неладное. Чем дольше смотрел, тем сильнее в нём сжималось что-то тёмное, тяжёлое, не терпящее объяснений. Кулаки сжались сами собой, челюсть напряглась, взгляд стал жёстким, как стекло. Он не спешил. Просто шёл, наблюдая как этот недоносок вторгается в личное пространство его... Его кого? — Кажется, она доходчиво объяснила, что не хочет с тобой связываться, — глухо, сдержанно, но так, что под этой сдержанностью чувствовалась угроза. Парень повернул голову, недовольно скривившись. — А ты кто? Том усмехнулся коротко, без радости. — Тот, кто не терпит, пока всякие ублюдки её лапают. Музыка билась где-то рядом, но здесь, между ними, воздух будто сгустился, стал плотным, почти осязаемым. Эрма уперлась ладонями в сильную грудь этого незнакомца, отталкивая его на безопасное от себя расстояние, ощущая, как скользкий ужас бежит по спине. — Остынь, — хмыкнул тот, не убирая руку до конца. — Я просто общаюсь с ней. — Нет, ты просто охуел, — пылко выдает Том уже без намёка на сдержанность. — Слушай, герой, — парень слегка отпрянул от блондинки толкнул Каулитца в плечо, — она не твоя собственность, ясно? – Пошел нахуй. Том среагировал быстрее, чем сам успел осознать. Резкое движение, и кулак врезался в чужое лицо с глухим, тяжёлым звуком. Парень пошатнулся, но тут же ответил, схватив его за ворот и дернув на себя. Толпа мгновенно расступилась, как волна. — Том, блять! — крикнул невнятно откуда появившийся Георг, пытаясь вклиниться. Но уже поздно. Резкая боль, приземлившаяся в лицо, в живот, заставляет согнуться и влететь в ближайшую стойку. Том быстро воспрянул, чтобы не дать этому ублюдку победить, и вмазал тому резко, грубо, без правил. Удары шли вперемешку с кряхтениями и матами, кто-то задел столик, бокалы с грохотом полетели вниз, стекло разлетелось под ногами. Кровавая расправа немедленно прилетает в отместку этому хер пойми откуда взявшемуся парню, который как шарнирная кукла, выкинутая на помойку, летит на ближайший стол, пугая гостей. — Прекратите! — голос Эрмы сорвался, тонкий, испуганный. — Том, хватит! Она метнулась ближе, но кто-то сзади удержал её за плечи, не давая попасть под раздачу. Георг. — Пожалуйста, остановитесь! — почти пискнула она, глаза широко раскрыты, дыхание сбилось. Том будто не слышал, движимый только злостью. Тёмной, глухой, как удар в висках. Том готов кости ломать и схватить охамевшего, беззащитного сейчас ублюдка за грудки и продолжить начатое. Эрма знала эту кипящую ярость в глазах и вжалась от неловкости, глядя на свежие красные отметины на лице брейдастого. Все таки он хорошо его задел. И Каулитц снова рванулся вперёд, но в этот момент в толпу уже врезались охранники. — Эй! Разошлись! — жёсткие руки схватили обоих, резко оттаскивая в стороны. Парень вырывался, матерясь, пытаясь снова кинуться вперёд. Тома удерживали двое как наиболее опасного, слетевшего с шестеренок, как бы он ни дёрнулся, ещё раз, с явным желанием продолжить, но хватка была крепкой. — Успокойся ты! — рявкнул один из охранников ему в ухо. Все так быстро. Разрушительный адреналин все еще кипит в висках, пульсирует, мечет. Сквозь этот гул он увидел её. Ничего не понимающую, растрепанную. — Том… — тише, дрожаще. Повернул голову. Она стояла в стороне, прижимая ладони к губам, бледная, испуганная, сочетающая во взгляде столько всего сразу, что это ударило сильнее любого кулака. *** Он замолчал, не шевелясь. Хотя бы сейчас не порывался сотворить очередную херню, за которой пришлось бы краснеть девушке рядом. Так отважно и воинственно сидящей рядом на корточках, пока на ватных кусочках в ее пальцах оседало болезненное, острое шипение. Эрма судорожно рылась в своей аптечке в поисках нужных средств и жгущего антисептика, пока старший Каулитц сидел позади на краю кровати с видом подравшегося коршуна. Он только с гордым видом шипел и пытался мотать головой под шикания блондинки, приговаривающей не вертеться от острой боли. Такой, что была абсолютным ничем сравнимо с тем, что он несет в себе очень долгое время. Том даже сбился со счета, сколько именно. Сколько безликих телок он поимел в надежде все забыть, сколько тел перелапали эти руки, нервно сжимающиеся в кулаки сейчас? Зачем он вообще полез в ту драку? Зачем она сейчас сидит рядом, как добрая мамочка и прижигает спиртовой дрянью эти следы на лице? Чтобы что? Том был все еще ненасытным, жадным мальчишкой, не умеющим делиться. Вроде поджимает пирсингованные губы от боли, тихо всхлипывает, хотя старается выглядеть как можно более устрашающе и серьёзнее. По физической силе он значительно превосходил многих, в том числе и собственного брата благодаря привычке находить время на зал, но в душе был все тем же... мальчишкой. Эрма чувствовала, как он терпел боль. Терпел абсолютно все. – Тебе обязательно было решать все кулаками? Действовать более дипломатично ты так и не научился? – строже произносит девушка, прикладывая ватный комок к пораненной щеке под тихое шипение. Ему хочется даже усмехнуться от этой интонации, глядя на нее. На секунду ему даже захотелось стать лежачим больным, чтобы она с такой же заботливой назидательностью ухаживала за ним и окружала своим вниманием. Если бы она только видела себя со стороны. Наверняка у нее уже затекли ноги сидеть в полусогнутом положении в этом дурацком красном платье, подчеркивающем соблазняющие формы, до которых не дотянуться. И какая она серьёзная, со сдвинутыми бровями и важным выражением лица, будто перед операцией. – Этот ублюдок лапал тебя прилюдно, как бы ты поступила «более дипломатично»? – в голосе отчетливая язвительность. Том замолчал, позволяя этим словам пронзить воздух. Его взгляд, темный и холодный, будто сталь, скользил по ней, пока сердце билось со жгуще-болезненным, почти садистским наслаждением. Видеть ее рядом с собой и одновременно ощущать сквозящую внутри себя пустоту, настойчиво говорящую, что она может быть чьей угодно. Его брата. Кого-либо другого. Хоть того ублюдка из бара. Только не его. Он хотел добавить что-то жесткое, агрессивное в своей наилучшей манере, но не мог. Боль на щеке и ее руки, аккуратно удерживающие его голову, словно магическим образом удерживали и его эмоции. Он уже млел от этих манипуляций, желая ощущать тепло ее рук на собственной коже как можно дольше. Она не смотрит на него, будто боится, что одно неверное движение, и она даст ему слишком много себя, слишком много тепла, которого он не заслужил, а он… он просто жаждет этого каждый чертов раз. Даже сейчас, когда ее стыдливые глазенки уставились куда-то в район воротника. Снова этот пиджак на широких плечах, смотрящийся на нем так инородно и неестественно. – Ты… не перестанешь быть идиотом, да? – выдавила она сквозь зубы, будто сама пыталась убедить в этом себя. Том чуть улыбнулся, хищно, тихо, едва заметно. Он видел, как она напрягается, как пытается быть серьезной, как внутренне борется с тем, что каждый раз, когда он рядом, что-то внутри него ломается и замирает. И одновременно он чувствовал, как его собственная жадность и отчаяние растут, сдавливая грудь, заставляя сжимать кулаки, хотя на лице лишь ледяная маска. Выражение, что он убьет любого ради нее. Вырубит одной левой и закопает глубоко в землю, чтобы ни одна другая сволочь не нашла. – Я не выбирал драку ради себя. – тихо проговорил он, почти шепотом. – Я выбрал ее ради тебя. Она дернулась, остановив ватный комок в полете, а его слова повисли между ними, густым, липким воздухом. Том видел, как ее ресницы дрожат, как губы слегка поджимаются, будто сдерживают что-то важное, страшное и одновременно манящее. – Ради меня? – тихо, словно проверяя, услышал ли он ее, прошептала она. Ее будто проняло и поразило током в этот момент. Том был абсолютно серьезен, что в темно-карем океане напротив не было ни единого намека на усмешку, как он обычно мог. – Да. Ради тебя. – Он сжал зубы от боли, не физической, а той, что сидела глубоко внутри, той, что терзала каждый раз, когда видел ее рядом с чужими глазами, чужими руками. – Чтобы ты знала… что я… – он замолчал, ощущая, что слов не хватит. – Чтобы ты знала, что никто другой не может… никто. Она молча опустила взгляд, но руки не отводила. Ее пальцы дрожали, но оставались там, на его лице, аккуратно, словно удерживая его от падения в собственную тьму. Там, где его ждет кипящий котел с собственными демонами. В этом молчании, в этом тихом, болезненном контакте, Том впервые почувствовал всю тяжесть своей ноши, проклиная собственную ярость, к ней, к этому миру, который так несправедливо сконструирован. Он хотел рыдать, хотел смеяться, хотел сорваться с места и обнять ее, сломав весь мир на своем пути, но просто сидел, терпя, сжатый между болью и жаждой, ощущая, что даже эта маленькая сцена, это мгновение, где она рядом, уже слишком ценно, чтобы разрушить его собственной глупостью. Даже если сам натворил их уже в колоссальном количестве. Позволил себе короткий, едва заметный, хищный взгляд, который говорил больше, чем любая жалкая попытка слов, что он здесь. Он выдержит все. Он не отпустит ее. Даже если весь мир против. Даже если она – первая, кто совершенно не рад этому поступку. И действительно считает его идиотом в квадрате. В кубе. Нет, сразу в десятой степени. – Тебе не нужно было... Этого делать, – уже тише и мягче. Дотронуться до его лица, где красовались небольшие увечья, чуть прохладными кончиками пальцев, она находит чем-то неправильным. Но таким нужным, будто она впала в режим девиации. – Но я сделал, – упрямо, как молотком по голове. Каждый вдох отдавался болью в груди. Она все еще сидела перед ним, хрупкая и решительная, сжимая подкрашенные помадой губы, стараясь удержать себя от того, чтобы провести пальцами дальше, к виску. Как-то глупо погладить в жалеющем жесте. Может, по-покровительски или недоступно по-дружески, но останавливалась. И именно это удержание разрывало его на части. – Я не прошу тебя сейчас говорить о том, насколько хуево я поступил и вероятно, завтра это разнесут по инету все, кому не лень, – выдохнул он, почти шепотом, но с той горечью, что заставляла голос дрожать, – я прошу тебя просто, сука, быть рядом и перестать делать вид, что я биомусор, который ничего для тебя не значит. Эрма одарила его словно холодное лезвие, взглядом. Она подняла голову, смелее, чем обычно, но в глубине глаз мерцала тревога. Вздохнула, едва заметно поджав губы, и в её голосе прозвучала смесь уважения и боли. Он впервые такой. Уязвимый, не бросающий ей гадости, не агрессивный. Совершенно не тот Том, которого она видела раньше. – Значит… и я благодарна тебе за то, что защитил меня. Я знаю, зачем ты это сделал… Даже если мне порой тяжело это принять. Её слова будто обжигали Тома одновременно утешая и мучая. Он видел, как она пытается понять его мотивы, как цепляется за смысл его поступков, и в этом понимании таилась её сила и хрупкость одновременно. Каждый её взгляд, каждое слово как нож и бальзам в одном, разрывающее его изнутри, но не позволяющее оторвать глаз, – Но ты ведь все знаешь, – прошептала она, голос тихий, но смелый, – Я не могу предать твоего брата. Эти слова ударили его как ледяная волна. Том почувствовал, как сердце сжимается в тугой комок, а в висках разливается жар от боли и ревности одновременно. Её преданность Биллу, эта кажущаяся простота выбора, заставляла его ощущать себя пустым, ненужным, будто вся жизнь до сих пор была только тенью рядом с ней. Он даже изменился в лице, обретя в выражении неведомые опасные искры, мечущиеся в нее с нереальной скоростью. – А тебе никогда не приходило в голову, – прошипел он, с едва заметной иронией, заскользя пальцами по её губам, что она чуть испуганно дернулась, – что он – это я, а я – это он? Мы части единого целого, живущие в разных телах. Эрма замерла. В этот момент она была буквально невесома, её тело подрагивало, дыхание стало прерывистым, и Том видел, как каждый мускул на её лице реагирует на его слова. Напротив в глазах – праздник сатаны, где бесы водят веселые хороводы. И так и манят к себе, спуститься с ними в сущий ад. Теперь уже он держал её лицо в ладонях, осторожно, почти боясь прикоснуться слишком сильно, насколько умел. Насколько сдерживался. И каждый сантиметр её кожи под его пальцами вызывал в нём одновременно восхищение и разрушительное желание. Она спешит отстраниться, тихо причмокнув губами, поджимая их в привычный жест самоконтроля. Тяжесть сдавила её целиком, и Том чувствовал, как внутри него разливается жар и отчаяние одновременно. – Нельзя, Том… Нельзя… – шептала она, как мантру, как заклинание, пытаясь защитить и себя, и его. – М… меня ждет Билл. Пожалуйста, не нужно… Ждет, серьёзно? Он даже не в курсе того что произошло в клубе, слиняв куда-то. А я был рядом. Я ЕСТЬ утробные, громкие вопли внутри убеждают в собственной томовской правоте. И именно это «не нужно» стало для него иглой, что медленно, но верно разрывала его на части. Он видел её страх, её сопротивление, и это сопротивление делало её ещё более неотразимой. Каждое слово, каждое движение было вызовом, на который он жаждал ответить всем телом, всем сознанием. Том чуть наклонился ближе, но не тронул её губ. Он закрыл глаза на мгновение, позволяя себе прочувствовать всю тяжесть того, что она рядом. Его маленькое безумие проснулось с новой силой — это было жадное, болезненное, абсолютно всепоглощающее желание обладать ей, не причиняя ей боли, но не в силах сдержать внутреннего огня. Он слышал собственное сердцебиение, как гром среди молчания комнаты, и в каждом биении слышал. Она здесь. Она моя. И если я отпущу её сейчас, то неминуемо погибну. На этом зыбком, туманном краю между запретом и искушением Том позволил себе только тихо, сдержанно, почти молитвенно прижать её лицо к своей груди, будто хотел, чтобы мир сжался до этой комнаты и только до этого момента. Провести пальцами по светлой россыпи, ощутить дыхание рядом, мягкое и тревожное. – Том… – её голос дрожал, но не умолкал. Едва слышно, как тихий стон смешивался с его дыханием, и от этого сжималось горло. – Просто будь… рядом, – лёгким, едва заметным шепотом ей в ухо, до скопища неправильных, ползущих по телу мурашек, как волнообразная рябь. – Я прошу тебя... И будто сама гравитация изменилась когда он предпринял попытку встать, не разрывая хватки, она коснулась спиной почти вплотную к холодной стене. Его руки едва касались её плеч, а губы скользили по шее, оставляя еле уловимые прикосновения. Каждое движение было осторожным, почти церемониальным, как если бы они оба боялись разрушить хрупкое равновесие, но при этом не могли сдержать внутреннего напряжения. Он все еще не верил, что она такая осязаемая. Реальная. Но все еще порывающаяся будто оттолкнуть его. – Не делай вид, что именно я — самый отбитый ублюдок в мире, – его голос стал более настойчивым, прорываясь сквозь сумрак её сопротивления. Он медленно скользил по её плечам и шее губами, оставляя едва ощутимые следы, каждый раз заставляя её дрожать. Она пыталась отстраняться, тихо постанывая, но её движения были одновременно сопротивлением и признанием. Внутри неё бушевала странная смесь страха и притяжения. Она ощущала его силу рядом, это натужное, жадное дыхание, как у хищника, тепло и тяжесть его присутствия, но одновременно отговаривала себя от падения в эту пропасть. К тем демонам, что неминуемо сожрут и сотрут ее в порошок. Её руки дрожали, цепляясь за его плечи, а взгляд не мог оторваться от его глаз, где там, в глубине, кипела буря из собственничества, жгучего желания быть рядом, страха потерять и маленького, болезненного безумие. Как он ломался. Каждое движение, каждый вздох, каждый едва слышный стон затягивался в игру, в которой они оба одновременно вели и поддавались. Она чувствовала, как её тело откликается на каждое прикосновение, на каждое движение его рук, на ту едва заметную силу, с которой он держал её рядом. Так не должно быть. Это больше не может продолжаться. Ее присутствие превращало его жаркое желание в почти осязаемую плотность воздуха, в тонкое, болезненно сладкое напряжение, которое висело между ними, заставляя каждый мускул, каждое нервное окончание сжиматься в готовности к движению, к отклику, к невозможному, но такому манящему контакту. Остановись, прошу... – Скажи, чтобы я ушел… – тяжело, давяще шепчет он, слегка сжимая её запястье и касаясь носом щеки, словно зверек, который одновременно хищник, ищущий пристанища. – Ну скажи же, и мне станет легче. Его пальцы едва ощутимо скользят по коже, натыкаясь на хрупкую ценность. Которую она всё ещё носит. Та самая гитарка, маленькая, но имеющая для него огромное значение. Наполненная смыслом, висит среди четырёх звеньев браслета, почти забытая в этом хаосе, но для него это всё ещё сигнал того, что она помнит. Он верил, что она выбросила его в тот же день, как ненужный хлам с блошиного рынка за два евро. И тем сильнее внутри него разгоралась тлеющая ярость, жгучая смесь обиды, ревности и безумной потребности удержать её рядом, даже если весь мир говорит, что нельзя. Эрма сжала его пальцы, почти невесомо, но с ощущением сопротивления и доверия одновременно. Он ощутил, как её тело дрожит, как дыхание становится прерывистым, как вся она здесь — хрупкая, но несломленная. — Если бы я хотела, чтобы ты ушёл… — наконец тихо произносит она, — я бы уже сказала это, Том. Мы не можем... Я не могу... Ты знаешь. Её голос предательски мягкий, почти усталый. Она опускает взгляд на его разбитую скулу, на упрямо сжатые губы, на ту странную, почти детскую уязвимость, которую он так яростно прячет за всей своей дерзостью. Дрожь в теле всё ещё оставалась, её руки сами нашли путь к его груди, осторожно, словно боясь нарушить невидимую границу. Том наклонился к её лицу, губы чуть касались уха, шепча. – Ты знаешь, что я без тебя не могу… В этом голосе столько мольбы и тихой просьбы, которой он сильнее открывает себя таким, какого его не видел весь этот мир. Слишком оголенным. Слишком неправильным. И одновременно настойчивым. – Удивительно. Ты это всем своим шлюхам тоже говоришь, или мне удостоена особая честь? Издевается, смотрит как он тлеет в собственном синем пламени из жадности и боли. Его будто током поразило, самым сильным разрядом в десять тысяч и разнесло на мельчайшие частицы. Эта проклятая середина. Она не отталкивает, но и не делает шага навстречу. И в этот момент что-то в нём ломается. — Просто заткнись, — выдыхает он хрипло. И ласковый зверек тут же превращается в хищника, что вот-вот накинется с опасным огоньком в глазах. Его губы с резким, дрожащим движением находят её. Поцелуй выходит неровным, почти жадным, будто он слишком долго держал это в себе и теперь не умеет иначе, но в нём нет грубой силы. Скорее отчаянная жадность человека, который боится, что через секунду это у него отнимут. Все равно чувствует, как по телу проходит эта проклятая дрожь. Её дыхание смешивается с его. На мгновение она словно теряется в этом поцелуе, и этого короткого мгновения ему хватает, чтобы внутри вспыхнуло тёплое, почти болезненное удовлетворение. Вот так. Вот так она должна быть рядом. Его пальцы медленно скользят по её плечу, по линии спины, задерживаясь на ткани платья, не торопясь. Словно он наслаждается каждым сантиметром этой близости и злится на самого себя. Вынуждает изящный профиль запрокинуться назад, что эта линия такая тонкая, упрямая, действует на него хуже любого вызова. Эрма тихо втягивает воздух. — Я прошу тебя… — выдыхает она, почти сквозь зубы, дрожа ресницами, пока он терзал пирсингованными губами нежную кожу, — прекрати... Он усмехается у самого ее уха. Тяжело и глухо. — А если нет? — бормочет он. Скользит ниже, медленно, с той самой упрямой настойчивостью, которая всегда выводила людей из себя. Но в этом движении нет грубости. Скорее какое-то болезненное упорство человека, который слишком долго сдерживал себя и теперь не знает, как остановиться, с отчаянной, сквозящей болью. Пальцы на её талии сжимаются чуть сильнее. Он чувствует её дыхание. Её руки. Её тепло. Вроде бы нужно сопротивляться и влепить пощечину, но ей попросту не хватает сил. Внутри него вдруг вспыхивает совсем другая картина. Там она не стоит вот так, с этой своей язвительной полуулыбкой, не смотрит на него, будто каждую секунду готова вытащить новую стрелу и резво всадить её прямо в его сердце. Сотни таких стрел, чтобы убить. Там она другая. Там она не отталкивает. Не сопротивляется. Она лежит в его сильных руках и дарит ответные поцелуи его слегка пораненному лицу, касается его кос, будто это самое естественное место для неё, прямо на мягком ворсе у дивана, где всё вокруг перестаёт существовать. Её ладони в его воображении медленно скользят по его груди, по плечам, по сильным, напряжённым мышцам уже не с осторожностью, а с любопытством и зарождающейся запретной страстью. Как будто он не опасность. Как будто он… такой её. В этом глупом, невозможном мире вся тканевая материя, в том числе и это платье с дурацким пиджаком летят прочь как ненужная ветошь, девушка смеётся тихо, почти беззвучно, обвивая изящными ногами сильный мужской торс и принимает сильные, ритмичные движения, издавая удовлетворенные вздохи. Смотрит на него так, будто никогда не собиралась сторониться и жадно облизывает накрашенные красным оттенком губы, заводя еще больше. Том резко втягивает воздух, как реальность возвращается слишком быстро и шарахает по дурной голове. Потому что настоящая Эрма стоит перед ним сейчас все еще упрямая до боли. С тем самым взглядом, который умеет одновременно притягивать и резать. Он готов в лоб расшибиться чтобы вызвать в нем хоть что-то доброе и ласковое. Что он точно не заслуживает. Разве что только пощёчину и хлопок двери перед носом. – Ты неисправим, Каулитц, — шепчет она, почти лениво, но в голосе всё равно проскальзывает та самая опасная дрожь. — Поздно тебе меня лечить, – его губы скользят вверх, почти касаясь уголка её рта. Я уже смертельно болен Он чувствует запах помады, этот сладкий, наглый след, который она оставляет на каждом бокале, на каждой сигарете, на каждом человеке, который оказывается слишком близко. Она смотрит на него этим своим взглядом, насмешливым, колючим, будто заранее знает каждое его слово. Будто уже слышала их сотню раз. И именно это бесит его больше всего. Потому что она права. Вибрация грохочет по столу. Ее телефон. Ее кто-то хочет слышать. Ее хочет слышать его близнец с сердечком после имени в контакте. Он снова делает этот шаг. Снова наклоняется ближе, пока она спешно поправляет волосы и делает так, что красная юбка меркнет у двери и остается его самым красивым наваждением. Как будто всё это — только его очередной перегревшийся бред, после чего даже закладывает уши. Том остаётся стоять там же, где и был. Не двигается. Только медленно проводит ладонью по лицу, размазывая остатки её помады по губам, по коже, будто стирает доказательства. Или, наоборот, втирает глубже. — Блядь… — выдыхает он хрипло. Он готов переворачивать стулья и разнести к чертям весь номер, варясь в липкой смеси из черной, копотной злости и сквозящей пустоты. Она будто стала его второй тенью и следует всюду за ним, даже если ему это не нравится. Он на секунду прикрывает глаза, упираясь затылком в стену, и воздух выходит из него резко, почти со стоном. Тело всё ещё помнит её. Тепло. Дыхание. Как она дрогнула под его руками, напоминая о самом великом проигранном раунде и оставляя наедине с невозможным стояком. Он был движим только желанием сильнее размазать поцелуями блядскую помаду с блядских губ. Сказать то, над чем бы она посмеялась в трехсотый раз.