Часть 33:Черная колыбель

Звук закрывающейся двери Берга был похож на удар колокола — низкий, вибрирующий, неумолимый. Он проник сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь самые глубокие слои сознания, оседая там ледяным камнем, который невозможно вытолкнуть. Я стояла в полумраке огромного транспортного отсека, чувствуя, как металлический пол вибрирует под ногами, как воздух становится другим — спертым, техническим, пахнущим резиной, машинным маслом и чем-то еще, что заставляло желудок сжиматься. Запахом страха. Запахом сотен таких же, как мы, кого везли в неизвестность до нас. Вокруг меня — люди. Те, кто оказался рядом в последние минуты перед тем, как черная утроба поглотила нас. Минхо — слева от меня, его челюсти сжаты так сильно, что желваки выступили под кожей, глаза горят яростью, но руки уже связаны за спиной. Соня — напротив, её светлые волосы растрепаны, на скуле — ссадина, но она держится прямо, как солдат на параде, не позволяя себе слабости. Арис рядом с ней, его большое тело как-то сжалось, уменьшилось, будто он пытается стать незаметным, раствориться в воздухе. Я пересчитывала их взглядом, снова и снова. Минхо. Соня. Арис. Только трое. Трое из всех, кто был нам дорог. Остальные остались там. На плато. Я видела в последний момент, как Ньют рванулся ко мне, когда солдаты тащили меня к Бергу, как он вырывался, кричал что-то, но его голос тонул в реве двигателей и взрывах. Он успел увернуться. Они все успели — Ньют, Томас, Дарси, Хорхе, Бренда, Хариет, Винс, все, кто был рядом. Они нырнули за камни, за обломки машин, за дымовую завесу, когда солдаты бросились к нам, к тем, кто замешкался, кто оказался на открытом месте. Меня схватили первой. Потом Минхо — он пытался прикрыть Дарси, но её оттолкнули, а его скрутили. Соня и Арис побежали за нами, пытаясь помочь, и тоже попали в руки. А остальные... остальные рассыпались в разные стороны, прятались в дыму, в развалинах теплиц, в лабиринте каменных домов. Их не забрали. Не потому, что они не были иммунными — они были. Все мы были. Просто ПОРОК успел захватить только нас. Четверых. Остальные выжили, укрылись, спаслись. Мысль об этом была горькой, как полынь. Я была рада за них — за Ньюта, за Томаса, за Дарси, за всех. Но внутри разрывалась от осознания, что я здесь, а он там. Что нас разлучили. Что я не знаю, увижу ли его когда-нибудь снова. И Тереза. Мысль о ней обжигала, как кислота. Это она привела их сюда. Она, которая сидела с нами у костра, которая смеялась, играла в бутылочку, которая держала Бренду за руку в лазарете. Она предала нас. Всех. И теперь мы здесь — пленники в стальной птице, улетающие в неизвестность. А она, наверное, стоит там, на плато, рядом с Дженсоном, и смотрит, как Берги уносят её бывших друзей. Или, может быть, она уже на борту, в другой части этого корабля, празднует свою победу. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была единственным, что удерживало меня от паники. — Не двигаться, — рявкнул один из солдат, его голос, усиленный шлемом, звучал механически, безжизненно. — Руки не разжимать. Молчать. Они двигались между нами, эти черные фигуры в броне, и их шаги по металлическому полу звучали как приговор. Я почувствовала, как чьи-то грубые пальцы схватили меня за запястье, заломили руку за спину, и пластиковые стяжки впились в кожу, сдавливая кровоток. Я не сопротивлялась. Зачем? Куда бежать? Внутри летящего Берга, на высоте, где воздух слишком разрежен для дыхания? Бесполезно. Только больно. И глупо. Минхо рядом зашипел сквозь зубы, когда его связали. Он не кричал, не ругался — только смотрел на солдат таким взглядом, от которого, казалось, должен был плавиться металл. Я видела, как дрожат его руки — не от страха, от бешенства. Он знал, что Дарси осталась там, одна, без него. Знал, что она в безопасности — насколько это вообще возможно в аду, который устроил ПОРОК. Но это не утешало. Он должен был быть с ней. Он обещал. — Минхо, — тихо сказала я, и он повернул ко мне голову. В его глазах горело пламя, но когда наши взгляды встретились, что-то в нём дрогнуло. — Она жива. Она справится. Она сильная. — Я знаю, — ответил он так же тихо, и в его голосе было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Но я должен быть с ней. Я обещал. Я не знала, что сказать. Обещания, данные в этом мире, редко исполнялись. Но я промолчала. Соня сидела напротив, и я видела, как она смотрит на дверь — туда, где остался Ньют. Её брат, которого она только начала узнавать, которого только начала принимать. И теперь их снова разлучили. Может быть, навсегда. Её лицо было каменным, но я заметила, как дрожит её нижняя губа, как пальцы, сжатые в кулаки, побелели от напряжения. Она не плакала. Соня никогда не плакала. Но сейчас она была ближе к слезам, чем когда-либо. Арис сидел, согнувшись, его голова почти касалась колен, и я видела, как дрожат его широкие плечи. Он не плакал — нет, Арис был сильнее. Но он молчал. Тяжело, давяще молчал, и это молчание было страшнее любых криков. Он потерял всех — Хариет, которая осталась на плато, других друзей, которые рассыпались в разные стороны. Он не знал, увидит ли их когда-нибудь снова. Я думала о Ньюте. О его глазах, которые смотрели на меня в последний момент, когда солдаты тащили меня к Бергу. В них не было страха. Была ярость. Была решимость. Была любовь — такая огромная, что она, казалось, могла сломать стальные стены этого проклятого корабля. Он кричал что-то, но я не слышала — только видела, как шевелятся его губы. «Я найду тебя». Или «Я люблю тебя». Или и то, и другое вместе. Но стены не сломались. И Берг взлетел. Я почувствовала это — глубокую, тянущую вибрацию, когда огромная машина оторвалась от земли. Пол под ногами дрогнул, накренился, и я, не удержав равновесия, упала на колени, ударившись о холодный металл. Рядом послышалась ругань Минхо — он тоже упал, пытаясь сохранить равновесие со связанными руками. Соня и Арис удержались — они сидели, прислонившись к переборке, и их положение оказалось устойчивее. Берг поднимался. Мы улетали. Прочь от гор. Прочь от лагеря. Прочь от всех, кого мы любили. В иллюминаторы, маленькие, бронированные, было видно, как плато уменьшается, превращаясь в крошечный пятачок среди бескрайних гор. Я видела дым — чёрный, густой, поднимающийся к небу. Видела пожары, которые уже начали затухать, но оставляли после себя выжженную землю. Видела фигурки людей, бегущих, падающих, застывающих на месте. Таких маленьких. Таких беспомощных. Я искала его. Ньюта. Среди этих точек, среди этого хаоса. Но на такой высоте невозможно было различить лица. Только движение. Только жизнь, которая продолжалась там, внизу, без нас. — Смотри, — прошептал Минхо, и я повернула голову. Он смотрел не в иллюминатор, а на дверь отсека, которая вдруг открылась. Внутрь вошли двое в белых халатах, с медицинскими масками на лицах, с чемоданами в руках, от которых тянуло холодом и стерильностью операционной. Один из них подошел к нам, и я увидела шприц в его руке — длинный, с тонкой иглой, блеснувшей в тусклом свете отсека. — Что это? — спросила Соня, её голос прозвучал резко, требовательно, но в нем проскользнула нотка, которую я не узнавала. Страх. Даже Соня боялась. — Седация, — коротко ответил человек в маске. — Для вашего же комфорта. Полёт будет долгим. — Не надо, — начала я, делая шаг назад, но споткнулась о собственные ноги, связанные у щиколоток, и меня поймали чужие руки — не грубые, но неумолимые. — Пожалуйста, не надо. — Не сопротивляйся, девочка, — сказал он, и в его голосе не было жестокости, но не было и сострадания. Только усталая, привычная работа. — Так будет легче. Обещаю. Он взял меня за руку, закатал рукав, и я почувствовала холодный воздух на обнаженной коже внутренней стороны локтя. Его пальцы нащупали вену — быстро, профессионально, и я знала, что это не первый раз, что он делал это с сотнями, с тысячами таких же, как я. — Смотри на меня, — сказал Минхо, и я повернула голову, вцепившись в его взгляд, как в спасательный круг. Он не улыбался, не пытался шутить — просто смотрел, и в этом взгляде было обещание. Мы выберемся. Мы найдем их. Мы выживем. Игла вошла в вену — резко, холодно, и я почувствовала, как по руке разливается что-то чужое, жидкое, не моё. Сначала — холод, ледяная волна, поднимающаяся от запястья к плечу, к шее, к голове. Потом — тепло. Обманчивое, тягучее тепло, которое размягчало мышцы, заставляло веки тяжелеть, дыхание — замедляться. — Держись, — сказал Минхо, но его голос становился всё дальше, словно он уходил в глубокий колодец, а я оставалась наверху, глядя вниз. — Мы вместе. Не отключайся. Рядом кто-то выругался — Арис, кажется, но его голос был приглушенным, словно через толщу воды. Соня что-то говорила, быстро, резко, но слова сливались в неразборчивый шум. Я не слышала их. Я слышала только гул двигателей и собственное дыхание — тяжелое, прерывистое. Мир поплыл. Металлические стены отсека стали мягкими, текучими, они колыхались, как занавески на ветру, и свет — тот тусклый, ненавидящий свет — расплылся в радужные круги перед глазами. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться, но каждое движение век было как взмах крыла — медленным, непосильно тяжелым. Я смотрела на Соню. Её голова запрокинулась назад, глаза полузакрыты, и в этом расслабленном, беззащитном положении она была так похожа на Ньюта — та же линия скул, тот же изгиб губ, та же беззащитность, которую она так тщательно скрывала за маской солдата. Брат и сестра. Даже не зная этого по-настоящему, даже не успев сказать друг другу главного. И сейчас их разлучили. Опять. Может быть, навсегда. Минхо — рядом, его руки, связанные, бессильно лежат на коленях, но он всё ещё пытается держаться прямо, не позволяя себе расслабиться, не позволяя лекарству взять верх. Я видела, как он борется — сжимает и разжимает кулаки, кусает губу до крови, мотает головой, отгоняя накатывающую дремоту. Он думал о Дарси. Я знала. Он думал о ней так же сильно, как я о Ньюте. О её улыбке, о её колкостях, о её руках, которые умели и лечить, и драться. О том, как она смотрела на него в последний момент — с ужасом, с любовью, с обещанием. Арис сидел, согнувшись, его голова почти касалась колен, и я видела, как дрожат его широкие плечи. Он плакал. Тихо, беззвучно, но я видела. Большой, сильный Арис, который всегда был опорой, который шутил и смеялся, который никого не боялся — он сидел и плакал, и я не знала, о ком он плачет. О себе? О Соне? О Хариет, которая осталась там, на плато? Или просто от бессилия, когда лекарство в венах стирает грань между мыслями и чувствами, оставляя только голую, неприкрытую боль? Я хотела сказать что-то. Утешить. Позвать. Но язык стал чужим, непослушным, и единственное, что я могла, — это дышать. Тяжело, медленно, с каждым вдохом проваливаясь всё глубже в мягкую, вязкую темноту. Сознание ускользало, как песок сквозь пальцы. Я пыталась удержать его, цеплялась за образы — лицо Ньюта, его улыбку, его руки, обнимающие меня. Но образы расплывались, теряли четкость, превращались в цветные пятна на черном фоне. Я думала о Терезе. О том, как она стояла рядом с Дженсоном, когда Берги нависли над лагерем. О том, как она смотрела на нас — без эмоций, без сожалений. Предательница. Мы доверяли ей. Мы считали её своей. А она привела волков к нашему порогу. Боль от этого предательства была острее, чем укол иглы. Острее, чем стяжки, впивающиеся в запястья. Потому что это была боль не тела — души. Но я не могла сейчас думать о ней. Не могла тратить силы на ненависть. Мне нужно было сохранить себя. Для Ньюта. Для того момента, когда он найдёт меня. Потому что он обещал. Потому что иначе — зачем всё это? Зачем Лабиринт, зачем Пустоши, зачем все эти бесконечные дни и ночи, если не для того, чтобы в конце концов оказаться вместе? Последнее, что я увидела, прежде чем глаза закрылись окончательно — лица. Соня, уже не пытающаяся держаться прямо, её голова упала на плечо Арису, который машинально прижал её к себе, даже сквозь пелену забытья пытаясь защитить. Минхо, всё ещё борющийся, но его веки тяжелеют, голова клонится к груди, и последнее, что он шепчет — её имя. Дарси. Только Дарси. И Арис, поднимающий голову и смотрящий на меня пустыми, затуманенными глазами, его губы шевелятся, но я не слышу слов. Потом всё исчезло. Свет. Звуки. Запахи. Осталось только ощущение падения — бесконечного, мягкого, как в детстве, когда засыпаешь и снится, что летишь. Я летела в темноту, и где-то там, в глубине, мерцали звёзды — лица тех, кого я любила. Ньют. Томас. Дарси. Все, кто остался там, на земле, в дыму и пламени. Те, кто выжил. Те, кто будет искать. Те, кто не сдастся. И последняя мысль, успевшая проскочить до того, как сознание погасло окончательно: «Ньют, ты обещал. Ты сказал, что найдешь меня. Пожалуйста, найди. Я буду ждать. Сколько понадобится. Я буду ждать». А потом — ничего. Только ровный, неумолимый гул двигателей, уносящих нас всё дальше от гор, от свободы, от тех, кого мы любили. И тишина. Глубокая, как океан. Темная, как бездна. Пустая, как будущее, которого мы боялись и которое теперь настигло нас. Глаза закрылись. Глава закончилась. Но история — нет.