Часть 34:Новый кровавый рассвет

(От лица Томаса) Рассвет пришел неожиданно — не как обещание новой жизни, а как жестокое напоминание о том, что мир продолжает вращаться, даже когда твой собственный рухнул в бездну. Первые лучи солнца пробились сквозь дымовую завесу, еще висящую над плато, и окрасили все вокруг в болезненно-желтые, призрачные тона. Небо казалось чужим — выцветшим, больным, как будто само оно оплакивало вчерашний день. Я стоял на краю того, что осталось от нашего лагеря, и смотрел на пепелище. От теплиц остались только обугленные каркасы, стекло разлетелось миллиардом осколков, блестевших в утреннем свете как слезы. Каменные дома уцелели — ПОРОК не стал тратить снаряды на стены, — но их двери были выбиты, окна разбиты, внутри царил хаос перевернутой мебели и растоптанных вещей. Место, которое еще вчера было нашим убежищем, нашей крепостью, превратилось в руины. Воздух пах гарью, горелым деревом, кровью и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным запахом разрушенных надежд. Я вдыхал его полной грудью, и каждый вдох отдавался болью где-то глубоко внутри, там, где еще вчера теплилась вера в то, что мы сможем построить что-то настоящее. Люди медленно выползали из укрытий. Из подвалов, из расщелин в скалах, из-за камней, где они провели ночь, дрожа от холода и страха. Их лица были серыми, осунувшимися, глаза — пустыми или горящими лихорадочным блеском. Кто-то плакал, кто-то молча собирал уцелевшие вещи, кто-то просто сидел на земле, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Я видел Хариет. Она стояла у разбитой стены своей теплицы и перебирала обгоревшие листья какого-то растения, бережно, будто это был не пепел, а прах близкого человека. Её дреды растрепались, на щеке чернела ссадина, но она не плакала. Хариет никогда не плакала при людях. Я видел Хорхе. Он сидел на перевернутом ящике, чистил пистолет — тот самый, что вчера так и не успел выстрелить. Его движения были механическими, отточенными, но я заметил, как дрожат его пальцы, когда он протирает ствол. Дрожь ярости, не страха. Я видел Бренду. Она лежала на одеяле, расстеленном прямо на земле, бледная, почти прозрачная, но живая. Кто-то накрыл её своим пальто, и она спала, обессиленная, но живая. Это было единственное, что имело значение. Я видел Винса. Он стоял в центре лагеря, его могучая фигура возвышалась над суетой, как скала среди бушующего моря. Он не собирал вещи, не отдавал приказы. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел туда, где вчера исчезли Берги. В его взгляде было что-то такое, от чего у меня замерло сердце — не отчаяние, нет. Решимость. Холодная, беспощадная решимость человека, который потерял всё и теперь готов на всё. И Ньют. Я увидел его у входа в наш домик — тот самый, маленький, каменный, где мы спали, говорили, планировали. Где он сжимал Коди в объятиях, когда думал, что никто не видит. Сейчас он стоял на пороге, опершись плечом о косяк, и смотрел в небо. Его лицо было непроницаемым, но я знал его слишком хорошо, чтобы не заметить — он был разбит. Внутри. На куски. Только держался на чистой силе воли, на обещании, которое дал себе и ей. Я подошел к нему. Молча. Что можно сказать человеку, у которого украли половину души? — Она жива, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, почти безжизненным. — Я знаю. Я чувствую. — Да, — ответил я так же тихо. — Жива. И мы вернем её. Он медленно повернул голову, и я встретился с его глазами. В них не было слез — Ньют не плакал. В них была та же решимость, что и у Винса, но помноженная на личную, кровную боль. — Вернем, — повторил он, как клятву. — Всех. Мы стояли так несколько секунд, а потом я отвернулся и пошел собирать вещи. --- Час спустя все, кто мог двигаться, собрались у остатков главного костра. Кто-то принес уцелевшие бревна, разжег огонь — не столько для тепла, сколько для того, чтобы было на что смотреть, чтобы был хоть какой-то центр в этом рассыпающемся мире. Пламя было слабым, неуверенным, но оно горело. Как мы. Винс стоял у огня, его лицо было освещено снизу, делая черты еще более резкими, почти зловещими. Он оглядел собравшихся — около двадцати человек, не больше. Тех, кто остался. Тех, кто выжил. — Мы знаем, куда они полетели, — начал он без предисловий. Голос его был низким, рокочущим, как далекий гром. — У нас есть координаты. У нас есть карты. У нас есть оружие — не много, но достаточно, чтобы начать. — Начать что? — спросил кто-то из толпы. Фрайпан, кажется. — Атаковать главную базу ПОРОКа? Вдесятером против армии? — Не атаковать, — ответил Винс. — Проникнуть. Вытащить наших. И уйти. — Самоубийство, — буркнул Хорхе, но в его голосе не было осуждения, только констатация факта. — Чистое самоубийство. — Может быть, — согласился Винс. — Но я не оставлю своих. Никого. Я слушал их, и внутри меня что-то закипало. Не гнев — нет, гнев был слишком слабым словом. Ярость. Глубокая, древняя, как мир, ярость, которая жгла изнутри, требовала выхода, требовала действия. — Я иду один, — сказал я, и мой голос прозвучал громче, чем я планировал. Все головы повернулись ко мне. Винс нахмурился. Ньют замер. — Один? — переспросил Винс. — Ты с ума сошел, мальчик? — Я не мальчик, — ответил я, делая шаг вперед. — И я не сошел с ума. Я просто не могу сидеть здесь и ждать, пока они сделают с ними то, что задумали. Коди там. Минхо. Соня. Арис. Мои друзья. Моя семья. И я пойду за ними. Один, если надо. — Это самоубийство, — повторил Хорхе, но теперь в его голосе была не констатация, а предупреждение. — Мне плевать. Ньют шагнул ко мне, его лицо было бледным, глаза горели. — Томас, ты не можешь идти один. Это слишком опасно. Даже для тебя. — А что ты предлагаешь? — я повернулся к нему, и в моем голосе прозвучала горечь. — Сидеть здесь и молиться? Ждать, пока они вернутся? Они не вернутся, Ньют. ПОРОК не отпускает своих жертв. Ты знаешь это лучше всех. — Я знаю, — сказал он тихо, и в его голосе была боль, которую я не мог измерить. — Но я не могу потерять еще и тебя. Я уже потерял Коди. Я не выдержу, если... — Ты не потеряешь меня, — перебил я. — Потому что я вернусь. С ними. — Ты не можешь этого обещать, — вмешался Винс. Его голос стал жестче. — Никто не может. Идти одному — значит умереть одному. А нам нужны живые бойцы, а не мертвые герои. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В груди клокотало, рвалось наружу, требовало выхода. — Тогда что вы предлагаете? — я обвел взглядом собравшихся. — Сидеть? Ждать? Смотреть, как они... — Мы предлагаем план, — спокойно сказала Хариет. Она вышла вперед, ее лицо было серьезным, сосредоточенным. — Мы предлагаем сделать это правильно. Вместе. — Мы должны отомстить, — раздался голос откуда-то из толпы. Джеф, кажется. — За Мери. За всех, кто погиб. За то, что они с нами сделали. И за предательство Терезы. При упоминании этого имени в воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. Тереза. Та, кто сидела с нами у костра. Та, кто держала Бренду за руку. Та, кто предала нас всех. Она улетела. С ними. С Авой Пейдж и Дженсоном. Выбрала их сторону. И теперь, наверное, стоит на палубе одного из Бергов, смотрит на удаляющиеся горы и чувствует… что? Облегчение? Гордость? Или пустоту? Я не знал. И знать не хотел. Для меня она перестала существовать в ту секунду, когда Берги появились над плато. — Отомстить? — переспросил Винс, и в его голосе прозвучала горечь. — Месть не вернет мертвых. И не вернет предателей обратно. — Но она даст нам цель, — сказал я. — И она даст нам силу. Винс посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Я не отвел глаз. — Ты хочешь убить их, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Я хочу убить Аву Пейдж, — ответил я, и мой голос прозвучал твердо, как приговор. — Она — мозг всего этого. Она создала Лабиринт. Она отправила нас туда. Она — причина всего, что с нами случилось. И она ответит. В тишине, наступившей после моих слов, было слышно только потрескивание костра и далекий крик какой-то птицы. Все смотрели на меня. Кто-то — с ужасом, кто-то — с пониманием, кто-то — с той же холодной решимостью, что горела во мне. Ньют подошел ко мне и положил руку на плечо. — Если ты идешь, — сказал он тихо, — то я иду с тобой. За Коди. За Минхо. За всех. — Я тоже, — сказала Хариет, выступая вперед. — И я, — Хорхе поднялся с ящика, пистолет был уже за поясом. — Мы все идем, — сказал Винс, и в его голосе прозвучала окончательность. — Не для мести. Для спасения. Месть — это побочный эффект. Но если по пути мы сможем заставить их заплатить… я не буду против. Гул голосов нарастал. Люди заговорили, заспорили, зашептались. В этом шуме слышались имена — Коди, Минхо, Соня, Арис. И другие имена — Ава Пейдж, Дженсон, Тереза. Кто-то кричал, что нужно дать отпор. Кто-то требовал немедленных действий. Кто-то плакал, вспоминая погибших. — ДОВОЛЬНО! — гаркнул Винс, и все замолчали. Он обвел нас взглядом — суровым, командирским, не терпящим возражений. — Мы начнем готовиться сегодня же, — сказал он. — У нас есть карты, есть оружие, есть люди, которые знают, как проникнуть в комплекс. Это будет опасно. Это будет смертельно опасно. Многие из нас не вернутся. Но если мы не попробуем — мы уже проиграли. Он замолчал, и в тишине слышно было, как бьются сердца — двадцать сердец, двадцать историй, двадцать причин идти. — Кто со мной? — спросил Винс. И поднялись руки. Все. Каждый. Даже те, кто еще минуту назад сомневался, даже те, кто боялся. Потому что бояться — это нормально. Ненормально — ничего не делать. Мы стояли у догорающего костра, окруженные пеплом и руинами, и смотрели на восток, где солнце поднималось все выше, разгоняя утренний туман. Новая глава начиналась. Не та, которую мы хотели, но та, которая была. — Я убью её, — повторил я, глядя на огонь. — Аву Пейдж. Своими руками. За Мери. За Коди. За Минхо. За всех, кто пострадал из-за неё. За каждый день, проведенный в Лабиринте. За каждый страх. За каждую потерю. Ньют сжал мое плечо сильнее. — Тогда начнем, — сказал он. — Новая глава нашей жизни начинается сегодня. Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то переворачивается, замирает, а потом начинает биться с новой силой. Не надежда — нет. Решимость. Такая же холодная и острая, как лезвие ножа, который я носил за поясом. Враг знал, где мы. Теперь пришло время узнать, где он. И показать ему, что значит охотиться на тех, кто прошел через Лабиринт. Новая глава начиналась. И она будет написана кровью.