Часть 43:Город под стеклом

(От лица Томаса) Последняя ступенька лестницы ушла из-под ног, и Томас ступил на бетонный пол туннеля — холодный, влажный, покрытый тонкой пленкой слизи, которая делала его скользким, как лед. Вокруг было темно. Не так, как на поверхности, где даже в самую глухую ночь небо подсвечивают звезды или далекие пожары. Здесь темнота была абсолютной — плотной, тяжелой, давящей на глаза, на уши, на кожу, заставляющей волоски на руках вставать дыбом, а сердце биться где-то в горле, перекрывая дыхание. Галли включил фонарь. Узкий луч света разрезал тьму, выхватывая из нее ржавые рельсы, старые вагонетки, груды мусора и обломков, битое стекло, которое сверкало на мгновение, как россыпь гнилых звезд, и снова исчезало во мраке. Воздух здесь был сырым, холодным, пахло плесенью, гнилью и еще чем-то — химическим, сладковатым, от чего начинало кружиться голова, а язык становился ватным, непослушным. Где-то вдалеке капала вода, и этот звук — кап, кап, кап — отдавался в голове Томаса, как удары маленького, жестокого молоточка по наковальне черепа. — Держитесь ближе, — сказал Галли, не оборачиваясь. Его голос эхом разнесся по туннелю, многократно отражаясь от стен, и Томасу показалось, что говорит не один человек, а целая армия призраков, запертых в этом подземном царстве навсегда. — И не шумите. Охрана здесь не спит. И поезда ходят. — Поезда? — переспросил Ньют, его голос был тихим, напряженным, с хрипотцой, которая появлялась у него только в моменты самого сильного стресса. — Метро работает, — ответил Галли, не оборачиваясь. — ПОРОК использует его для транспортировки грузов. Иногда — для перевозки людей. Если услышите гул — жмитесь к стене. Не двигайтесь. Не дышите. Поезда не останавливаются, но камеры на них есть. Томас сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Метро. Поезда. Камеры. Они были в самом сердце вражеской территории, под землей, где их могли обнаружить в любую секунду, и от этой мысли холодок пробежал по спине, заставляя мышцы напрягаться, а пальцы — сжимать автомат так сильно, что костяшки побелели. Они двинулись вперед, ступая осторожно, стараясь не наступать на битое стекло и ржавые осколки металла, которые хрустели под ногами, как кости древних мертвецов. Томас держался за плечо Ньюта, Ньют — за плечо Галли, и так они шли в темноте, слепые, беспомощные, но живые, с каждым шагом углубляясь в недра земли, где время текло иначе — медленнее, тягуче, как смола, застывающая на век. Стены туннеля были покрыты граффити — старыми, выцветшими, смытыми водой и временем. Томас различал обрывки слов, лица, символы — язык мира, который умер задолго до того, как они появились на свет, и теперь эти надписи казались письменами древней, забытой цивилизации, чьи тайны никто уже не мог разгадать. Где-то на полу валялись ржавые банки, окурки, обрывки газет, старый, истлевший рюкзак, из которого торчали пожелтевшие страницы книг. Кто-то жил здесь. До них. Теперь здесь жили только тени. Где-то вдалеке послышался гул. Сначала тихий, едва различимый, похожий на шум ветра в ушах. Потом — громче, настойчивее, вибрирующий, заставляющий рельсы дрожать, а воздух — пульсировать в такт чему-то огромному, тяжелому, несущемуся сквозь тьму. — Поезд, — прошептал Галли. — К стене. Быстро. Они прижались к холодному, влажному бетону, вжимаясь в него так сильно, будто хотели стать частью стены, раствориться в ней, исчезнуть. Томас чувствовал, как сердце колотится в груди — гулко, тяжело, как кузнечный молот, — как пот стекает по лицу, смешиваясь с пылью и копотью, как пальцы Ньюта впиваются в его плечо, оставляя синяки. Свет приближался. Сначала — далекая точка в конце туннеля, белая, ослепительная, растущая с каждой секундой. Потом — грохот, от которого закладывало уши, от которого хотелось кричать, но нельзя, нельзя, нельзя. Поезд пронесся мимо — огромный, черный, с зашторенными окнами, с камерами на каждом вагоне, с цифрами и символами на боках, которые Томас не успел разобрать. Ветер, поднятый составом, ударил в лицо, хлестнул по щекам, заставил зажмуриться. Запах озона и горячего металла заполнил туннель, смешиваясь с запахом сырости и гнили. А потом — тишина. Гул стих. Свет исчез. — Ушли, — выдохнул Галли, отрываясь от стены. — Дальше. --- Они шли еще час. Может быть, два. Томас потерял счет времени. Ноги гудели, спина болела, глаза слезились от пыли и напряжения, но он не останавливался. Не мог. Ради Коди. Ради Минхо. Ради всех, кто ждал их там, наверху, в городе, который они никогда не видели, но который существовал — за стеной, за бетоном, за колючей проволокой и камерами. Туннель начал подниматься. Свет в конце стал ярче, реальнее, не таким, как от ламп — живым, естественным, солнечным. Воздух потеплел, запах сырости сменился запахом пыли, бетона и еще чего-то — цветов, может быть, или чистящих средств. Галли остановился перед массивной железной дверью, покрытой слоем ржавчины и сажи. Он достал из кармана ключ-карту — старую, поцарапанную, с выцветшим логотипом, который Томас не узнал, — и приложил к считывателю. Дверь щелкнула, загудела и медленно, со скрежетом, открылась, впуская их. Свет ударил в глаза — яркий, белый, почти болезненный после нескольких часов в темноте. Томас зажмурился, прикрывая лицо рукой, и сделал шаг вперед, в неизвестность. А потом он открыл глаза. Город. Он был огромным — таким огромным, что у Томаса перехватило дыхание, а сердце на секунду остановилось, забыв, как биться. Высотные здания из стекла и бетона уходили в небо, их шпили терялись в облаках, а окна горели тысячами огней — желтых, белых, голубых, создавая иллюзию звездного неба, упавшего на землю. Небо было чистым, голубым, с редкими перистыми облаками, которые медленно плыли куда-то на запад, гонимые легким ветерком. Улицы были широкими, чистыми, вымощенными плиткой, на которой не было ни пылинки, ни пятнышка, ни следа той грязи, что покрывала все остальные города мира. Вдоль тротуаров стояли фонари — высокие, изогнутые, с матовыми плафонами, излучавшими мягкий, приятный свет, который даже днем казался теплым и уютным. А над улицами, на стальных эстакадах, скользили поезда. Не под землей — сверху. Легкие, быстрые, бесшумные, они проносились над головами, как серебряные стрелы, оставляя за собой лишь легкое дуновение ветра и запах озона. Вагоны были прозрачными, и Томас видел людей внутри — в масках, с портфелями, с телефонами, которые они держали у ушей. Люди. Обычные люди. Которые жили, работали, смеялись, не зная, что происходит за стеной. Или зная. И не желая знать. — Что это за место? — спросил Ньют, не веря своим глазам. Он смотрел на высотные здания, на чистые улицы, на людей в масках, и его лицо было бледным, растерянным, с капельками пота на лбу и висках. — Это... это невозможно. — Это — то, что осталось от мира, — ответил Галли, и в его голосе прозвучала горечь, смешанная с усталостью. — ПОРОК отгородил этот район стеной, очистил от шизов, наладил жизнь. Здесь есть электричество, вода, еда, работа, школы, больницы. Люди живут здесь... почти как раньше. Почти. — А маски? — спросил Томас, указывая на прохожего — женщину в светлом пальто и белой маске, которая прошла мимо, даже не взглянув на них, спеша по своим делам. — Вспышка, — ответил Галли. — Она не убила всех. Но вирус все еще в воздухе. Маски — единственное, что защищает. Не на сто процентов, но... Он не договорил. Сверху, с огромных динамиков, развешанных на фонарных столбах и стенах зданий на высоте нескольких этажей, разнесся голос — механический, бесполый, но четкий, как удар хлыста, как приговор, вынесенный невидимым судьей. — Внимание! Внимание жителям сектора семь! До комендантского часа осталось пятнадцать минут. Просим всех граждан проследовать в свои жилые комплексы и не покидать их до шести утра. Нарушители будут задержаны и отправлены на принудительные работы. Спасибо за понимание. Хорошего вечера. Люди на улице зашевелились. Не панически, не хаотично, как в лагере беженцев, когда начиналась стрельба, — а быстро, уверенно, будто делали это каждый день, каждый вечер, каждый раз, когда часы показывали одно и то же время. Кто-то ускорил шаг, кто-то побежал легкой трусцой, кто-то, не меняя темпа, свернул в ближайший переулок, ведущий к жилым комплексам. Через несколько минут улицы опустели. Только редкие фигуры в черных пальто, с бейджиками на груди, с дубинками и рациями на поясах — полиция, догадался Томас — патрулировали тротуары, проверяя двери, окна, замки, заглядывая в переулки, поднимая головы к небу, где уже начали зажигаться первые вечерние звезды. — Комендантский час, — сказал Галли, и в его голосе прозвучала горечь, смешанная с ненавистью. — Каждую ночь. Чтобы никто не шатался. Чтобы никто не видел того, что не должен видеть. Чтобы никто не задавал лишних вопросов. — Что они скрывают? — спросил Ньют, его голос был тихим, но в нем чувствовалась сталь — та самая, которая появлялась у него, когда он принимал решения, от которых зависели жизни. — Всё, — ответил Галли. — Пойдемте. У нас мало времени. --- Они шли по пустым улицам, держась теней, стараясь не попадаться на глаза патрулям, которые медленно, размеренно обходили свои сектора, как роботы, запрограммированные на одно и то же действие. Город вокруг был прекрасен и страшен одновременно — высотные здания с зеркальными стенами, в которых отражались огни фонарей и луна, подвесные поезда, бесшумно скользившие над улицами по стальным рельсам, мосты, соединяющие небоскребы на уровне двадцатых этажей, висячие сады на крышах, где росли настоящие деревья и цветы, фонтаны, бьющие прямо из тротуаров, освещенные разноцветными огнями. Томас чувствовал себя крошечным, ничтожным, потерянным в этом стеклянном лесу, который светился изнутри, как гигантский новогодний шар, как музей, в котором он был экспонатом, а не посетителем. Он смотрел на свое отражение в зеркальных стенах — грязный, уставший, с автоматом наперевес — и понимал, что он чужой здесь. Чужой. Никогда не будет своим. — Сюда, — сказал Галли, сворачивая в узкий переулок между двумя высотками. Они подошли к неприметной двери, обитой железом, с видеоглазком и считывателем. Галли достал ключ-карту, приложил к панели, и дверь открылась с тихим, шипящим звуком, выпустив облако теплого воздуха, пахнущего пылью и старым деревом. Внутри была лестница — узкая, крутая, винтовая, с ржавыми перилами, уходящая вверх, в темноту, которая пахла временем и забвением. Они поднялись на пятнадцать этажей — Томас сбился со счета, ныли икры, колени дрожали, дыхание сбивалось, — и Галли толкнул еще одну дверь, железную, тяжелую, с массивной ручкой, выводя их на... Площадку. Огромную, открытую, с перилами из стекла и металла, нависающую над городом, как балкон в небесах. Ветер здесь был сильным, холодным, он трепал волосы, заставлял щуриться, забирался под куртку, выстужая тело до костей. Но вид... Вид был невероятным. Таким, от которого перехватывало дыхание, забывалось, зачем ты здесь, кто ты, куда идешь. Весь город лежал перед ними как на ладони. Огни, огни, огни — миллионы огней, горевших в окнах, на улицах, на шпилях небоскребов, на крыльях подвесных поездов, которые продолжали скользить по рельсам, не замечая комендантского часа. Подвесные поезда скользили по рельсам, как светящиеся змеи, как огненные реки, текущие по стальным руслам, и Томас слышал их тихий, почти неразличимый гул, похожий на дыхание спящего великана. Где-то вдалеке виднелась стена — та самая, бетонная, серая, с колючей проволокой и камерами, отделявшая этот рай от ада, в котором жили все остальные. А за стеной — пустыня. Темная, пустая, бесконечная. — Смотри, — сказал Галли, жестом приглашая Томаса к телескопу — огромному, укрепленному на треноге, направленному в сторону главного здания ПОРОКа, возвышавшегося над городом, как черный палец, тянущийся к небу, как игла, вонзившаяся в сердце этого мира. Томас наклонился. В телескопе здание ПОРОКа приблизилось — он видел каждое окно, каждую трещину в стекле, каждую деталь архитектуры, которая была одновременно прекрасной и отталкивающей, как лицо ангела, скрывающего душу демона. Огромные буквы на фасаде — "ПОРОК" — светились красным, пульсировали в такт чему-то невидимому, и Томасу показалось, что они бьются, как сердце гигантского, злого зверя. А в одном из окон, на высоком этаже, на уровне, где могли находиться только кабинеты руководства, стояла она. Тереза. Она была в белом костюме — строгом, элегантном, идеально сидящем на ее тонкой фигуре. Темные волосы были собраны в строгую прическу, без единой выбившейся пряди. На лице — маска спокойствия, почти скуки, почти безразличия, но Томас знал, что под этой маской скрывается... что? Боль? Раскаяние? Или просто пустота? Она смотрела куда-то вдаль, может быть, на огни города, может быть, на стену, за которой остались те, кого она предала, те, кто верил ей, кто считал своей. Томас смотрел на нее, и внутри него закипало что-то горячее, неконтролируемое — не гнев, нет, что-то другое. Боль. Горечь. Предательство. И надежда — глупая, неуместная, но живучая, как сорняк, пробивающийся сквозь асфальт. — Она там, — сказал он, отрываясь от телескопа. Голос его дрожал — он не мог это контролировать. — Там. Ньют подошел к телескопу, посмотрел. Его лицо, освещенное огнями города, было бледным, напряженным, с капельками пота на лбу и висках. Глаза — темные, глубокие — сузились, пальцы, сжимающие окуляр, побелели. — Тереза, — выдохнул он, и в его голосе не было удивления. Только подтверждение того, что он и так знал. — Она там. — Я знаю, — ответил Галли. — Я сказал, что у меня есть план. Но я не говорил, что он тебе понравится. --- (От лица Ньюта) Они вернулись в ангар затемно. Луна уже поднялась над каньоном, заливая все вокруг бледным, призрачным светом, в котором тени становились длиннее, а звуки — громче, резче. Бренда, Фрайпан и Хорхе ждали их — бледные, уставшие, но живые. Бренда подбежала к Томасу, обняла его, прижалась лицом к его плечу, и он ответил на объятие, прижав ее к себе, спрятав лицо в ее волосах. Хорхе молча кивнул Галли, и в этом кивке было столько всего — и благодарность, и уважение, и усталость. Фрайпан просто выдохнул — с облегчением, с усталостью, с надеждой. — Всё прошло? — спросил он. — Всё, — ответил Томас. — Завтра начинаем готовиться. Ньют отошел в сторону, к своей койке. Он устал — не физически, нет, внутренне. От города, от огней, от Терезы, от всего, что он увидел и узнал. От мыслей, которые преследовали его всю дорогу обратно, в туннеле, где капала вода и гудели поезда, где тьма сжимала горло и не давала дышать. Ему нужно было побыть одному. Нужно было закрыть глаза и представить. Он лег на койку, накрылся одеялом с головой, свернулся калачиком, как в детстве, когда боялся темноты, и закрыл глаза. Но сон не шел. В голове крутились образы — Коди в белой комнате, Коди с иглами в венах, Коди, которая смотрит на него пустыми, ничего не выражающими глазами, и в этих глазах нет ни боли, ни страха, ни надежды — только покорность. Только ожидание. И внутри, глубоко, в темноте, где не было ни света, ни надежды, ни Бога, просыпалось что-то новое. Темное. Властное. Требующее. Он представлял, как находит ее. Как вытаскивает из этой клетки, из этой белой комнаты, где пахло хлоркой и кровью, где стены давили, а потолок опускался с каждым днем все ниже. Как ведет за собой — не рядом, не на равных, а чуть позади, чтобы видеть каждое ее движение, чтобы контролировать каждый ее шаг. Ее рука в его руке — маленькая, холодная, дрожащая. Ее дыхание — тихое, прерывистое, с хрипотцой, которая появляется, когда долго молчишь. Он будет решать за нее — что есть, что пить, с кем говорить, куда идти, когда спать, когда просыпаться. Потому что она не справляется сама. Потому что она слишком слабая, слишком наивная, слишком доверчивая. Потому что только он знает, что для нее лучше. Только он. В его воображении она смотрела на него снизу вверх — благодарная, зависимая, принадлежащая. Ее глаза — те самые, зеленые, с золотистыми искорками — были влажными, блестящими, полными слез, которые она не смела пролить. Ее губы — бледные, потрескавшиеся, искусанные в кровь — шептали его имя: "Ньют... Ньют..." — тихо, умоляюще, как молитву. И он чувствовал себя... сильным. Могучим. Единственным, кто имеет на нее право. Единственным, кто может ее защитить. Единственным, кто может ее... наказать. Пульсация внизу живота становилась сильнее, горячее, нестерпимее. Он сжимал край одеяла так, что костяшки пальцев побелели, а ткань затрещала, готовая порваться. В груди пульсировало — не сердце, что-то другое, темное, что просыпалось только ночью, когда никто не видел, когда можно было позволить себе думать о том, о чем нельзя думать днем. Он представлял, как берет ее за подбородок — жестко, властно, заставляя смотреть на него, не отводить взгляд. Как проводит большим пальцем по ее нижней губе — сухой, шершавой, искусанной, — и она вздрагивает, но не отстраняется. Не смеет. — Ты моя, — шепчет он в этом воображении, и его голос низкий, хриплый, чужой. — Только моя. Ты поняла? Она кивает. Молча. Послушно. Ее ресницы дрожат, по щеке катится слеза, но она не вытирает ее. Ждет его разрешения. Ждет его команды. И он чувствует, как напряжение растет, пульсирует, требует выхода. Он сжимает зубы, зажмуривается, пытается думать о чем-то другом — о стене, о поездах, о Терезе, о чем угодно, только не о ней. Но она здесь. В его голове. В его крови. В его дыхании. — Коди, — шепчет он в темноту, и его голос срывается, становится хриплым, почти неразборчивым. — Я найду тебя. И ты никогда больше не будешь одна. Я позабочусь об этом. Ты будешь делать то, что я скажу. Ты будешь слушаться меня. Ты будешь моей. Навсегда. Он переворачивается на бок, сжимая подушку, вжимаясь в нее лицом, пытаясь заглушить этот голос — свой собственный голос, который говорит такие вещи, от которых стыдно, страшно, тошно. Но голос не замолкает. Он становится громче, настойчивее, требовательнее. Он представляет ее тело — тонкое, хрупкое, измученное, — под его руками. Как она выгибается, когда он касается ее шеи, ее ключиц, ее груди. Как она стонет — тихо, сдавленно, боясь, что кто-то услышит. Как она шепчет его имя снова и снова, как заклинание, как молитву, как проклятие. Пульсация становится невыносимой. Он сжимает одеяло, впивается пальцами в матрас, кусает губу до крови, чувствуя соленый, металлический вкус на языке. Внизу живота — жар, пульс, биение, которое отдается в голове, в висках, в кончиках пальцев. — Черт, — выдыхает он, и это слово, одно-единственное, вбирает в себя всю боль, всю злость, всю тоску, всю надежду. — Черт, Коди... Он не знает, сколько времени проходит — минута, час, вечность. Но когда напряжение наконец отпускает, когда пульсация затихает, оставляя после себя только пустоту и усталость, он лежит неподвижно, глядя в потолок, на котором пляшут тени от луны и фонарей. В голове — тишина. Пустая, холодная, как этот ангар, как этот мир, как его собственное сердце. — Я найду тебя, — шепчет он снова, но теперь в его голосе нет страсти, нет ярости — только обещание. — Я обещал. И я сдержу слово. Сон пришел не сразу. Но когда он пришел, он был тяжелым, липким, полным образов, которые Ньют не мог контролировать. Ему снилась Коди — в белой комнате, с иглами в венах, с пустыми глазами. А рядом с ней стоял он. И она не боялась. Она улыбалась.