Часть 42:Встретимся завтра?

Темнота была не просто отсутствием света — она была живой, тяжелой, давящей на глаза, на виски, на грудную клетку. Мешок из грубой мешковины, натянутый на голову, пах пылью, потом и чем-то химическим, от чего першило в горле, а язык становился ватным, непослушным. Томас не видел ничего, но чувствовал каждую кочку, каждый поворот, каждый удар колес о разбитую дорогу. Его тело, связанное по рукам и ногам пластиковыми стяжками, больно ударялось о металлический пол машины, и с каждым толчком в затылке вспыхивала новая волна боли — там, где приклад встретился с его головой, пульсировало, ныло, напоминало о себе. Бренда была рядом. Он чувствовал ее тепло, слышал ее дыхание — прерывистое, но живое. Она не плакала. Бренда никогда не плакала. Но иногда, когда машина особенно сильно подпрыгивала, она издавала тихий, сдавленный звук — не то стон, не то проклятие, — и Томас знал, что она держится. Как и он. Как и все они. — Где остальные? — прошептал он, хотя понимал — в гуле мотора и скрежете подвески его никто не услышит. — Не знаю, — так же тихо ответила Бренда. Ее голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Но они живы. Я знаю. Томас хотел сказать что-то еще, но машина резко затормозила, и его бросило вперед, ударив плечом о что-то острое, металлическое. Он зашипел от боли, но звук застрял в мешке, став приглушенным, почти беззвучным. Двери открылись. Свет ударил сквозь ткань, яркий, белый, режущий глаза даже через плотную мешковину. Чьи-то грубые руки схватили его за плечи, вытащили наружу, поставили на ноги. Он пошатнулся, но удержался, чувствуя под ботинками холодный, скользкий пол — бетон, судя по звуку шагов, эхом разносившемуся по огромному помещению. Мешок сорвали с головы. Томас зажмурился, ослепленный светом, висящим под высоким потолком, залитым белым, мертвенным сиянием. Потом открыл глаза. Они стояли в каком-то ангаре — огромном, пустом, с высокими стенами из серого бетона и ржавыми металлическими балками под потолком. Воздух здесь был холодным, спертым, пахло плесенью, машинным маслом и еще чем-то — сладковатым, тошнотворным, от чего желудок сжимался. Где-то вдалеке капала вода, и этот звук — кап, кап, кап — отдавался в голове Томаса, как удары маленького, жестокого молоточка. Рядом стояла Бренда, ее лицо было бледным, на щеке краснела ссадина, волосы растрепались, но глаза — глаза горели. Она смотрела на солдат, окруживших их полукольцом, и в ее взгляде не было страха — только вызов. Но Томас смотрел не на солдат. Он смотрел туда, откуда они только что приехали, туда, где должны были появиться остальные — Ньют, Фрайпан, Хорхе. Тишина. Только гул генератора да капающая вода. И холод. — Их нет, — сказал он, и голос его дрогнул. — Где они? Вы их разделили? Солдаты молчали. Их лица скрывали черные маски, и только глаза — безразличные, усталые — смотрели на пленников, как на мебель, как на предметы, не заслуживающие ни жалости, ни интереса. — Я спрашиваю! — заорал Томас, рванувшись вперед, но стяжки на руках и ногах не пустили, и он упал на колени, больно ударившись о бетон. — Томас, — Бренда присела рядом, положив руку ему на плечо. Ее пальцы были холодными, но твердыми. — Не надо. Не сейчас. И в этот момент — гул мотора. Вторая машина подъехала к ангару, взвизгнув шинами по бетонному полу. Ее фары выхватили из темноты новые тени, и Томас услышал, как внутри — крики, удары, ругань. Кто-то бился, кто-то сопротивлялся, кто-то не сдавался. Двери распахнулись. Из машины вывалился солдат — его маска была сбита, из разбитого носа текла кровь, и он пятился назад, прикрываясь руками, потому что на него надвигался Хорхе. Огромный, взбешенный, со связанными руками, но все еще опасный — он бил ногами, бил головой, бил всем, чем мог, и двое других солдат с трудом удерживали его. — Где Бренда?! — орал Хорхе, и его голос, усиленный эхом ангара, звучал как рычание раненого зверя. — Где она? Что вы с ней сделали? Если вы тронули ее, я вас всех... — Хорхе! — Бренда сорвалась с места, подбежала к нему, схватила за лицо, заставляя посмотреть на себя. — Я здесь! Я здесь, слышишь? Я в порядке. Всё хорошо. Хорхе замер. Его грудь тяжело вздымалась, глаза были дикими, но когда он увидел Бренду — живую, целую, стоящую перед ним, — что-то в нем сломалось. Он перестал сопротивляться. Опустил плечи. Выдохнул. — Жива, — сказал он, и в его голосе не было злости. Только облегчение. — Жива. Ньют и Фрайпан вышли из машины следом — бледные, избитые, но живые. Их тоже держали солдаты, но они не сопротивлялись. Видеть Хорхе в ярости было достаточно, чтобы понять — сейчас не время. Всех поставили в ряд, у стены. Томас пересчитал их — Ньют, Бренда, Фрайпан, Хорхе. Все. Все здесь. Сердце, которое колотилось где-то в горле, немного успокоилось. И тогда один из солдат — тот, что командовал остальными, судя по нашивкам на броне, — снял маску. — Спокойно, — сказал он, и его голос был низким, ровным, без угрозы. — Спокойно, ребята. Мы на одной стороне. Томас смотрел на его лицо и не верил своим глазам. — На одной стороне? — переспросил он, и в его голосе закипала ярость. — Ты нас чуть не расстрелял! Ты в нас стрелял! Твои люди били нас! И ты говоришь, что мы на одной стороне? Да кто ты вообще такой?! Солдат посмотрел на него. Долго. Внимательно. А потом уголок его губ дрогнул в усмешке — знакомой, болезненно знакомой. — Ты не узнаешь меня, новичок? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, давно забытая насмешка, которую Томас не слышал со времен Лабиринта. Он протянул руку и стянул маску полностью. — Привет, Томас. Мир остановился. Галли. Галли стоял перед ним — живой, целый, с новым шрамом через всю щеку, с седыми прядями в темных волосах, с глазами, которые видели то, чего не должен видеть никто. Но живой. Дышащий. Реальный. — Ты... — голос Томаса сорвался. — Ты умер. Ты же умер. Я видел... мы тебя оставили... ты не мог... — Выжил, — сказал Галли, и в его голосе не было упрека. Только усталость. — Меня подобрали. Люди, которые патрулируют Пустоши. Подлатали. Выходили. Я был плох — очень плох. Но они не дали мне умереть. Я им обязан. — Галли... — начал Ньют, делая шаг вперед. В его глазах была такая смесь чувств — вина, облегчение, недоверие, — что он не мог подобрать слов. — Не надо, — Галли поднял руку, останавливая его. — Я знаю, что вы не хотели. Ситуация была... дерьмовая. Никто никого не бросал. Просто так вышло. А теперь... Он не договорил. Томас шагнул к нему. Подошел вплотную. Посмотрел в глаза — в эти темные, глубокие глаза, которые когда-то смотрели на него с ненавистью, а теперь... теперь в них не было ничего, кроме пустоты и усталости. И ударил. Удар пришелся в челюсть — резкий, хлесткий, вложивший в себя всю боль, всю ярость, весь страх последних месяцев. Галли пошатнулся, но устоял. Только головой мотнул, сплюнул кровь на бетонный пол и усмехнулся. — Заслуженно, — сказал он, потирая скулу. — Я знал, что ты это сделаешь. Я бы и сам себя ударил, если бы мог. Солдаты вокруг зашевелились, подняли оружие, но Галли взмахнул рукой. — Спокойно, — сказал он, и его голос снова стал командным. — Я получил за дело. Я бы и сам себя ударил, если бы мог. Томас стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки. Внутри все клокотало — гнев, вина, непонимание, надежда. Слишком много чувств для одного человека. Слишком много. — Зачем вы здесь? — спросил Галли, вытирая кровь с разбитой губы. — Вы пришли не случайно. Что вам нужно в этом городе? — ПОРОК забрал наших друзей, — ответил Томас, и голос его был хриплым, чужим. — Минхо. Коди. Они там, за стеной. Ставят на них опыты. Мы должны их спасти. Галли поднял брови. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание — и, может быть, на уважение. — Мы можем помочь, — сказал Галли. — Но сначала вы должны кое с кем познакомиться. Они пошли по коридору — длинному, бетонному, с тусклыми лампами под потолком, которые мигали в такт чему-то невидимому. Воздух здесь был еще холоднее, еще спертее, пахло сыростью, гнилью и еще чем-то — дешевым табаком, который курили охранники на постах. Шаги эхом разносились по коридору, множились, отражались от стен, создавая иллюзию, что за ними идет кто-то еще. Галли шел впереди, его фигура в черной форме казалась частью этой тьмы, частью этого места, которое пахло смертью и безнадежностью. Ньют шел за ним, за ним — Томас, потом Бренда, Хорхе и Фрайпан. Молча. Только звук шагов и далекое, монотонное капание воды. — Не пяльтесь на него долго, — сказал Галли, не оборачиваясь. — Он этого не любит. — Кого? — спросил Томас. — Лоуренса. Главу этого... убежища. Он странный. Но он наш союзник. Без него мы бы не продержались здесь так долго. — Он похож на тебя? — спросил Фрайпан с иронией, которую не смог скрыть даже в такой ситуации. — Такой же приятный тип? Галли не ответил. Только ускорил шаг. Они остановились перед тяжелой металлической дверью. Галли постучал — три коротких, два длинных, — и дверь открылась с глухим, шипящим звуком, выпустив облако теплого, влажного воздуха, пахнущего антисептиком, кровью и чем-то еще — чем-то гнилостным, сладковатым, от чего у Томаса свело желудок. — Лоуренс, — сказал Галли, входя в комнату. — К тебе гости. В комнате было темно. Только один луч света падал сверху, выхватывая из мрака массивный письменный стол из темного дерева, заваленный бумагами и картами, и фигуру человека, стоящего у высокого, зашторенного окна. Человек стоял спиной, его плечи были широкими, но ссутуленными, будто он нес на себе груз, который не мог сбросить. На нем был дорогой, но поношенный костюм, а на руках — черные перчатки, которые сидели плотно, как вторая кожа. — Галли, — голос мужчины был низким, хриплым, с металлическими нотками — будто он говорил через поврежденные связки. — Ты привел незваных гостей. — Они пришли за помощью, Лоуренс, — ответил Галли, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на уважение. — Они хотят пробраться в город ПОРОКа. Мужчина медленно повернулся. Томас сдержал дыхание. Лицо Лоуренса было... уничтожено. Не просто изуродовано — уничтожено. Кожа, там, где она осталась, была стянутой, блестящей, розово-белой — как после сильнейшего ожога. Носа не было — только две узкие щели, через которые он дышал, и дыхание это было свистящим, тяжелым, каждым вдохом напоминающим о том, что этот человек пережил. Губы — тонкие, бескровные, растянутые в странной, неестественной усмешке. Глаза — светлые, почти белые, с красными прожилками, — смотрели на Томаса, и в них не было ничего человеческого. Только холод. Только расчет. — Чем я могу вам помочь? — спросил Лоуренс, и его голос был спокойным, почти вежливым. Как у бизнесмена, обсуждающего сделку за чашкой кофе. Томас сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Рядом Ньют замер, его лицо было белым, но глаза — глаза горели. Бренда вцепилась в руку Хорхе, и он ответил на ее пожатие, не отпуская. — Нам нужно пробраться в город, — сказал Томас, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — ПОРОК забрал наших друзей. Минхо и Коди. Мы должны их спасти. — Должны? — переспросил Лоуренс, и в его голосе прозвучала легкая насмешка. — Интересное слово. Никто никому ничего не должен, мальчик. В этом мире есть только потребности и возможности. У вас есть потребность. У меня — возможность. Вопрос в том, что вы готовы дать взамен. — Что ты хочешь? — спросил Ньют, делая шаг вперед. — Деньги? Оружие? Ресурсы? — Деньги? — Лоуренс усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Что такое деньги в мире, который рушится? Бумага. Мусор. Нет, мальчик. Мне нужно кое-что другое. Он подошел к Томасу. Вблизи его лицо было еще страшнее — на коже, там, где она сохранилась, виднелись следы швов, старых ран, которые заживали неправильно, оставляя уродливые рубцы. А из руки, той, что он протянул для пожатия, из-под перчатки, выглядывали... черви. Маленькие, белые, извивающиеся. Томас почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Но он не отступил. Не отвел взгляда. — Что ты хочешь? — повторил он. — Я хочу, чтобы ПОРОК пал, — сказал Лоуренс. — Я хочу, чтобы они заплатили за то, что сделали с этим миром. Со мной. С моими людьми. Вы дадите мне эту возможность? — Мы убьем ПОРОК, — сказал Томас, и его голос был твердым, как сталь. — Мы разрушим их лаборатории. Мы освободим их пленников. Ты получишь свою месть. А мы — своих друзей. Лоуренс смотрел на него долго, очень долго. Потом его губы — тонкие, бескровные — растянулись в улыбку. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. И протянул руку. Томас пожал ее. Кожа перчатки была холодной, влажной, а под ней — что-то шевелилось. Черви, наверное. Или просто мышцы, которые не должны были быть там. Томас сжал пальцы, не отводя взгляда от глаз Лоуренса. Тот кивнул. — Галли, — сказал он, — проводи их в комнату для совещаний. И подготовь карту. Они пошли в другую комнату — поменьше, с длинным столом и стульями, которые скрипели при каждом движении. На стене висела огромная карта города — та самая, за бетонной стеной, с отмеченными зданиями, улицами, подземными ходами. Лоуренс вошел следом, и его шаги были бесшумными — странно для такого крупного человека. — Через полторы недели, — сказал он, водя пальцем по карте, — ПОРОК проводит масштабное мероприятие. Бал-маскарад. Туда съедутся все их спонсоры, партнеры, военные чины. Это ваш шанс. — Наш шанс на что? — спросила Бренда, вглядываясь в карту. — Проникнуть внутрь. Разведать. Украсть информацию. Может быть, даже освободить ваших друзей, — ответил Лоуренс. — Но для этого нужно подготовиться. Сегодня вы пойдете на разведку. — Сегодня? — переспросил Ньют. — В город? — В город. — Сухо ответил Лоуренс. — Галли, — сказал он, — ты пойдешь с ними. В шахты. Сегодня. Я должен быть уверен, что они не кинут меня. Если они обманут — ты знаешь, что делать. Галли кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, одобрение, может быть, предупреждение. — Мы спустимся втроем, — сказал он, глядя на Томаса и Ньюта. — Остальные останутся здесь. Как гарантия. Лоуренс не любит, когда его обманывают. — Мы не обманем, — сказал Ньют, и в его голосе не было сомнений. — Посмотрим, — ответил Лоуренс. Они стояли у входа в шахту — темный, зияющий провал в полу, уходящий вниз, в глубины земли. Оттуда тянуло холодом, сыростью и запахом времени — древним, затхлым, как из открытой могилы. Вокруг шахты были разбросаны ржавые рельсы, старые вагонетки, инструменты, покрытые пылью и паутиной. Где-то внизу слышался гул — работающие механизмы, которые не замолкали никогда. Галли закрепил на поясе фонарь, проверил оружие. — В шахтах есть охрана, — сказал он. — Не много, но достаточно, чтобы убить неосторожных. Будете делать то, что я говорю, и не рыпаться без команды. — Поняли, — ответил Томас. Он посмотрел наверх. Там, на поверхности, остались Бренда, Фрайпан и Хорхе — бледные, напряженные, но верящие. Бренда сжимала кулаки так, что костяшки побелели. Фрайпан хмурился, его рука лежала на пистолете. Хорхе просто смотрел — тяжело, внимательно, как солдат, провожающий товарищей в бой. — Мы вернемся, — сказал Томас, обращаясь к ним. — Через час. Или через два. Не волнуйтесь. — Я не волнуюсь, — ответил Хорхе. — Я просто ненавижу ждать. — Тогда займись чем-нибудь, — посоветовал Фрайпан. — Например, помолись. — Я не умею. — Научись. Томас усмехнулся — невесело, но хоть как-то. Потом повернулся к шахте. — Готовы? — спросил Галли. — Нет, — честно ответил Томас. — Это правильный ответ, — сказал Галли. — Тот, кто говорит, что готов, — врет. Он спустился первым, за ним — Ньют, потом Томас. Лестница скрипела под ногами, ступени были скользкими, покрытыми слизью и мхом. С каждым шагом свет сверху становился слабее, а темнота внизу — гуще, абсолютнее, поглощающей. Томас чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как пот стекает по спине, как пальцы, сжимающие ржавые перекладины, немеют от напряжения. Он не знал, что ждет их внизу. Не знал, вернутся ли они. Но знал одно — он должен попытаться. Ради Коди. Ради Минхо. Ради всех, кто остался там, за стеной, в лапах ПОРОКа. Внизу ждала темнота. — Встретимся наверху, — прошептал Томас, не зная, к кому обращается. К Ньюту? К Галли? К Бренде, которая осталась там, наверху, сжимая кулаки и молясь, чтобы они вернулись? Никто не ответил. Только эхо их шагов разносилось по туннелю — глухое, тяжелое, уходящее в бесконечность.