Глава 2. Те, кого мы любим, нас и уничтожают
26 октября 2024, 22:15 Красное марево озарило все вокруг. Финник ничего не видел из-за яркого цвета. Слепило настолько сильно, что глаза болели и слезились. Жарко — так сильно, что почти плавилась кожа, — она будто воск превращалась во что-то бесформенное, стекая на пол и оголяя кости. Но боли сейчас не было. Может, это лишь гротескный отблеск чего-то по-настоящему сильного и страшного?
Где он вообще находился, что делал, для чего? Нужно разобраться в ситуации, но от огня вокруг кипел мозг, лишая мысли жизни, обрубая их путь. Важное — есть нечто важное. Но нужно ли это искать? Может, лучше сесть на месте и сгореть в пламени, чтобы от костей остались только угли?
— Финник! Финник, ты слышишь меня?
Странный голос. Вроде знакомый, добрый, переживающий… Может, именно его Финник искал? Обладателя этого голоса?
Финник закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, но в голове пустота. Никаких воспоминаний, лишь комната, мерцающая кровавыми бликами. Может, он попал на место бойни? И сейчас оно горело ярким пламенем, сжигая следы былой жестокости? Но почему Финник тогда бродил здесь, что искал?.. Точно не обладателя голоса: в груди ржавыми гвоздями выбито другое имя — не то, которым его окликали.
— Бесполезно, Энни, он нас не слышит.
А вот это уже другой голос. Более взрослый, с хрипотцой, без звонких девичьих переливов. Может, это голос его матери? А есть ли у него мать? Финник и этого не помнил.
Почему он слышал голоса каких-то женщин, но не видел их? Они не в огне? Их здесь нет? Или это тоже обман, злостная иллюзия кровавого мира?
— Мэгс, ну, нужно же что-то делать! Мы же не можем оставить его таким!
Сколько экспрессии в голосе. Сколько боли. Эта боль за него? Но почему кому-то больно из-за него? Кто он вообще такой? И почему не в силах ни прекратить мучения, ни умереть окончательно?
Финник больше не слышал этот странный диалог: голоса заглушил треск древесины. Неужели горели балки, которые вот-вот обрушатся на голову? Финник осмотрелся, но ничего не увидел из-за дыма — тоже красного, хотя он уверен, что дым должен быть сизым.
Парень бродил по дому — теперь он понимал, что это большой двухэтажный дом, различал широкую лестницу, кухню, гостиную. Все так знакомо, что резало сердце.
— Финник! — Снова этот девичий звонкий голос. — Финник, очнись, приди в себя. Вспомни, кто ты!
Чьи-то руки трясли его. Он слышал плач — тихий, какой-то отчаянный. Чувствовал, как эти же руки нежно гладили по волосам, держали голову прямо, чтобы увидеть глаза, прорваться сквозь пелену, ухватиться за взгляд. Но как поймать взгляд того, кто находился вовсе не в реальном мире, а среди жара и едкого дыма?
— Финник, пожалуйста, приди в себя… — Вновь всхлип, еще более печальный. — Очнись. Вспомни себя.
Вспомнить себя. Вспомнить. Парень зажал руками голову, сдавливая ее, пытаясь выполнить просьбу этого непонятного голоса. Девушка называла его Финником. Значит, это его имя?..
Осознание сотрясло все тело, заставляя упасть на колени и опереться обугленными кистями рук о пол. Он — Финник. Финник Одэйр. Победитель 65-х Голодных игр.
Но что дальше? Почему он все еще посреди огня?
— Финник, пожалуйста… — Не успокаивалась девушка в своих попытках достучаться. — Завтра похороны…
Похороны… Какое уродливое слово. Кого хоронят? Может, все-таки его? Может, он все же сгорит в этом чертовом доме?
— Финник, вспомни. Услышь меня. Помнишь Вивиан? Помнишь ее?
Вивиан. Это имя — сейчас, слыша его, Финник ощущал одновременно и трогательную нежность, и невыносимую яростную боль. Вивиан-Вивиан-Вивиан. С каждым разом это имя приносило больше боли — разрывающей на части, раздрабливающей каждый орган в мелкий порошок. Кто это — Вивиан? Финник попытался снова сосредоточиться, снова вспомнить и понять. Может, именно ее он и искал? Может, в поисках нее блуждал по дому в надежде спасти?
В лицо брызнуло красным, заливаясь в глаза и горло, перекрывая доступ к кислороду. Хотя какой может быть кислород в пожаре, все уже давно превратилось в углекислый газ — просто Финник научился им дышать, выжигая легкие.
Вивиан-Вивиан-Вивиан. Под закрытыми веками резко предстал образ девочки с пшеничными волосами и голубыми, похожими на огромные блюдца, глазами.
— Этот браслет — это ее подарок, да? Вспомни, Финник, откуда он у тебя.
Браслет? Финник посмотрел на свои руки, замечая тонкую полоску синего, так сильно контрастирующую с окружающим — красным — цветом. Синий словно спасение, словно повод найти силы и попытаться собраться, дать памяти волю, впустить ворох воспоминаний. Браслет не сгорел, он нетронутый: словно пламя защищало его, не давало погибнуть, и красные всполохи огня отступали от синего цвета. Этот браслет даровал спокойствие.
Финник оглянулся, наконец-то теперь узнавая место. Это его собственный дом. Его гостиная, его кухня. Он шел между дорожками огня, дерево под ногами скрипело, стремясь рухнуть, рассыпаться черным беспощадным пеплом. Обеденный стол и яркой вспышкой перед глазами сцена: утро, солнце, счастливая улыбка Вивиан. Она подарила ему этот синий браслет. Сплетенный собственноручно к его дню рождения. Девочка с синими глазами — его сестра. Его маленькая Вив.
— Вспомни, Финник! — Требовали от него сквозь плачь. — Не борись с агонией, прими ее.
Похороны. Это ведь не про него, правда? Это про Вив, про отца. Они погибли, сгорели в огне, в котором он не может. Они мертвы. Ушли навсегда. И, кажется, причина их смерти — ужасной, мучительной, медленно пожирающей жизнь — именно он — брат и сын.
Прибежав в гостиную, Финник на миг замер. На полу, возле дивана, лежал отец, прижимая к себе маленькую девочку. На ее руке нетронутой полосой сиял алый браслет. Будто проклятье. Будто отметка. Финнику постоянно снилось кровавое озеро, кровавые знаки и символы, и, надев этот браслет, Вив словно призвала к себе погибель…
Лучше бы она отдала этот красный предвестник смерти ему.
Упав на колени, Финник хотел дотронуться до руки сестры, но вместо этого его тело сотрясла крупная дрожь, и красный исчез — ушел огонь, ушли очертания пепелища, бывшего когда-то домом. Теперь нет ничего из этого. Лишь лицо Энни, по которому стекали слезы, да комната в доме Мэгс. Сквозь неплотно зашторенное окно безжалостно прорывался дневной свет, вырезая из сумеречной темноты спальни несколько широких светлых полос — словно насмешка над ним.
— Это я виноват. — Из горла смог вырваться только тихий хрип. — Это все моя вина…
— Финник… — прошептала Энни. В ее голосе слышалось облегчение и даже какая-то доля радости, и Финник не смог сдержаться, скривившись.
— Когда похороны? — оборвал он ее.
— Уже сегодня…
⸺✧✧✧⸺
— Финник, — тихо позвала Вивиан спустя пару минут, как примчалась в комнату брата после приснившегося ночного кошмара, — а что значит «умереть»?
Финник замер. Спрашивать сестру, с чего вдруг она стала задавать такие вопросы в таком маленьком возрасте, нужды не было. Как бы они с отцом не пытались отгородить Вив от происходящего, она все видела и понимала. Про смерть говорили и по телевизору, и в Дистрикте, когда наступала пора Игр. Их семье «смерть» была давним знакомым: не спрашивая и не предупреждая, забрала их мать. Только Финник не хотел объяснять значение ни слова «умереть», ни слова «смерть». Впереди была Жатва — его первая — и пугать сестренку не хотелось больше всего на свете.
— «Умереть»? — переспросил Финник, пытаясь быстро придумать что-то подходящее: врать и обманывать он также не желал. — Человек… он становится одиноким, одним, Вив. Он не может видеться с близкими, слышать их, разговаривать с ними. Он как бы есть, но его как бы нет. О нем можно только помнить или же просто знать. Как ты знаешь, что была мама…
Финник очнулся и тряхнул головой. Это воспоминание когда-то камнем кануло в глубины его существа, а сейчас безжалостно вернулось. «Человек становится одним», — вот что он тогда ответил Вив. Соврал, как оказалось. Сейчас он стоял посреди уже пустынного кладбища и смотрел на два надгробия. Он один, совсем один. Но при этом жив — дышал, видел, слышал. Стоял в этой парализующей тишине, а в воздухе словно повисло эхо безмолвного крика. А, может, умирает не тот, кто уходит, а тот, кто остается? Потому что как иначе объяснить все происходящее? Близкие исчезают, испаряются, как брызги воды на полуденном солнце, а ты остаешься один, окруженный запахом свежей земли и темными надгробиями. Тонешь во лжи самому себе, в страхе, в чувстве вины, загоняешь себя в могилу, отрекаясь от света, а вместе с этим — от ясности, правды и жизни. Темнело, а Финник все еще стоял возле двух могил. У отца и Вивиан они хотя бы есть, не то, что у матери. Иметь место на кладбище, быть похороненным — это роскошь. У простых жителей Дистрикта не было на это средств, поэтому погибших сжигали, не отдавая родственникам даже праха. Но вот у некоторых были привилегии — на местном кладбище хоронили членов семьи мэра, погибших на Играх трибутов, семьи победителей. Когда-нибудь здесь похоронят и самого Финника. Когда умерла мама, их семья была обычной. Никто в ней не побеждал в играх, не был из семьи победителей или даже трибутов, поэтому у матери не было могилы, остались лишь фотографии и ее вещи. Теперь и этого нет — сгорело вместе с его, Финника, жизнью. Остались только воспоминания, которые время постепенно стирало из памяти. Похороны… Кто этим занимался? Кто выбирал гробы? Кто договорился обо всех процедурах? Кто нашел цветы в их Дистрикте? И выбирал одежду для Вивиан и отца? Финник этим не занимался. Он даже не знал, что осталось от их тел. Было ли там что-то, или в пустых гробах лишь развеяли прах? Сгорели ли пшеничные волосы Вив? Остался ли на ее руке красный браслет? Красный… Это проклятье… Может, он проклял сестру? Своим именем на этом браслете, красным цветом? Может, это было предвестником смерти? И Финнику надо было забрать его себе, погибнуть где-нибудь по дороге в Капитолий. Он бы хотел этого. Хотел сгинуть, умереть, не существовать больше, лишь бы отец с сестрой были живы. Они бы были друг у друга, а кто будет у него, у Финника? Не красный браслет убил его семью. Это сделал он сам. Поступками, словами, действиями. Он виноват в их смерти, а более — никто. Тучи затянули небо, сверкнула молния, раздался протяженный грохот грома, и свет солнца больше предательски не мелькал между надгробий. Пошел дождь — сильный, мощный, словно капли могли слиться со слезами в глазах, смыть боль, прошлое, вернуть время, когда была жизнь. Но капли дождя ничего не могли, лишь падали на землю, питая сыростью этот зловонный изнасилованный воздух. — Финник… На его плечо бережно опустилась морщинистая рука; Финник чуть обернулся, увидев Мэгз, за ее спиной, дрожа от холодного ветра, стояла Энни. Вот кто нашел цветы, выбрал одежду для сестры и отца, если в этом была необходимость, вот кто занимался похоронами. И был рядом, когда его била горячка — Мэгз и Энни. — Пойдем домой, мой мальчик. — Мэгз положила вторую ладонь на плечо и, подталкивая, потянула к выходу с кладбища; Финник поддался, не в силах противиться. — У меня нет теперь дома, — тихо напомнил он. — Он всегда у тебя есть.⸺✧✧✧⸺
Снова вокруг лишь красный. Снова Финник стоял в кровавом озере, что словно зыбучий песок затягивало его на глубину. Вот только теперь на него смотрели не стеклянные глаза убитых им трибутов. Это не парень из Пятого, который в страхе и отчаянии просил не убивать. Это не девушка из Первого, которой он вонзил трезубец точно в сердце. Это не Второй, попавший в сплетенную сеть и там же оставивший свою жизнь. Сейчас на него смотрели блеклые зеленые глаза отца и голубые Вив. Волосы сестры были взъерошены и слиплись от крови, на ее животе все больше и больше расползалось бордовое пятно, высасывая жизнь, что всегда билась в ней прибоем. — Это ты, — промычал отец, кое-как проталкивая слова сквозь сжатые зубы. — Ты убил меня. Убил сестру. Ты виновен. Виновен. Виновен. Отец не кричал. Просто повторял все громче и громче сухим голосом. — Финник, проснись! Одэйр вздрогнул от волнительного окрика и открыл глаза. Он лежал на диване, заботливо укрытый пледом, а рядом с ним сидела Мэгз, беспокойно глядя своими потухшими глазами. Или просто Финник видел теперь все черно-белым?.. Прошло семь дней с момента пожара. Ровно семь дней, как его семья погибла. И этот сон Финнику снился каждый раз, стоило ему отключиться от усталости. Он не хотел спать, не хотел этого видеть. После первого кошмара боялся уснуть. А вчера решил, что это его наказание. Он виновен в смерти Вивиан, виноват в смерти отца. Он заслужил все эти сны. Финник тряхнул головой и чуть приподнялся. Мэгз молчала. Не спрашивала о кошмаре, не уточняла, не пыталась разговорить. Она просто сидела рядом, не отрывая взгляда. Финник был благодарен. В последнее время он не любил разговаривать. Тишина лучше любых разговоров: она не сбивала с толку. После похорон Финник не сказал ни слова, будто бы, прерви он тишину, рухнет всякая надежда. Испарится без малейшего шанса увидеть ее вновь. Казалось, пока он молчит, живы воспоминания о светлом, живы образы в голове. Возможно глупо, наивно, но пусть лучше так. — Тебе надо поесть. — Мэгз дотронулась до его ладони, заставляя сфокусировать взгляд. Финник отрицательно мотнул головой. Аппетита не было абсолютно. Мэгз шумно выдохнула. То ли от его отказа, то ли от очередного молчаливого ответа. — Тебе нужно поесть, — повторила женщина. — И отдохнуть. Одэйр снова мотнул головой. Есть он не хочет, а отдыхать — он ведь только недавно проснулся. — Финник. — Мэгз придвинулась ближе. — Не молчи, пожалуйста. Это не украдет ни твою надежду, ни твои воспоминания. Парень вскинул взгляд, напрягаясь: Мэгз била точно в цель. — Ты боишься забыть их лица? Забыть их голоса? — Слабый кивок в ответ, почти незаметный. — Даже если забудешь, что случится? — Она пожала плечами. — Ничего. В тебе останется их любовь к тебе, это никуда не исчезнет и не испарится. Мэгз дотронулась до голубого браслета на его запястье, и Финник поднял руку, рассматривая его. Браслет, который Вив связала для него, подарила на день рождения. Браслет, для которого она непонятно где нашла нити. Браслет, связанный узлами, которым ее обучил отец. Два близких человека — они оба остались здесь, в маленькой тряпичной вещи. — Мэгз… — хриплым от долгого молчания голосом прошептал Финник. Его бывший ментор ничего не ответила, лишь сморгнула накатившие слезы, улыбнулась — мягко, по-доброму, по-матерински — и притянула Финника в объятья, поглаживая по бронзовым кудрям. — Они всегда будут в твоем сердце, — заверила Мэгз. — Всегда.⸺✧✧✧⸺
Было уже холодно, особенно у моря. Вода — ледяная, промозглый влажный ветер пытался пробраться под одежду. В такое время никто не гулял по пляжу, не сидел на берегу, любуясь закатным солнцем, лишь редкие рыбаки виднелись в лодках, и то пытались как можно быстрее поймать рыбу и с уловом уйти в тепло дома. Наверное, Финник был единственным, кто пришел сюда по собственному желанию. Он полулежал в лодке отца, что мерно покачивалась на волнах, и тихий плекс воды помогал уснуть и не видеть кошмаров, что постоянно преследовали его. Здесь ему снилось не солнце, что целовало забрызганное кровью лицо сестры, а ее голубые глаза — веселящиеся, искрящиеся жизнью; не кровавое озеро, затягивающее на дно, а смех за столом в день рождения. Говорят, у воды есть память. Возможно, это правда, и море так пыталось подарить лучи светлых воспоминаний. — Так и думала, что найду тебя здесь. Финник открыл глаза, глядя снизу-вверх на Энни. Она стояла на пирсе, к которому была привязана лодка, и ежилась от холодного ветра. Энни и Мэгз были единственными людьми, которых Финник мог видеть, с которыми он мог разговаривать — пусть даже редко и всего несколькими фразами. Энни почти каждый день заходила к Мэгз домой, здоровалась с ним, сидела рядом, вяжа веревку из множества узлов или плетя сеть, которых и так было несчитанное количество. Она тихо переговаривалась с Мэгз, и под женские голоса Финника нередко морило в сон. Пепелище, что осталось от его дома, недавно снесли. Мэр сказал, что Капитолий заботится о своих победителях, сопереживает им и беспокоится. Уже скоро на месте, где семья Финника оставила свои жизни, стоял вновь построенный дом. Его дом. Парню вручили ключи и поздравили с тем, что теперь в Дистрикте у него самое новое жилище — новее, чем у мэра. Как будто этот факт должен вызвать радость, улыбку, довольство ситуацией. Мэгз тогда аккуратно положила сухую ладонь на его кулак, что до боли сжимал ключи, и сказала, что Финник не обязан переезжать. Он может остаться здесь, у нее. Что его дом — он и здесь. И так будет всегда. — Может, пойдем? — предложила Энни, опускаясь на корточки. — Не хочется. Здесь спокойно и дышится легче. Я еще побуду здесь. — Тогда и я останусь, — заявила Энни и вновь поднялась на ноги, критически оглядываю свою обувь и лодку. — Холодно, — уронил Финник в противовес. — Ты и так замерзла, не нужно. Он был не против ее компании, но видел чуть покрасневший нос и легкую дрожь. — Лучше помоги залезть. Энни была настроена решительно. Иногда в ней просыпалась эта упертость и уверенность, словно огонь в ее волосах давал ей эту силу. Финник лишь поджал ноги и, приподнявшись, подал руку, помогая забраться в лодку. Места было мало, и Энни села на бортик, обнимая себя за плечи. Финник смотрел на ее развевающиеся от ветра локоны, небольшие веснушки на щеках, слышал мерное дыхание даже сквозь шум моря, и поймал себя на новом за последний месяц чувстве. До этого он словно барахтался в холодной воде и никак не мог выбраться на берег, а сейчас случайно забрался на тонкий лед, с удивлением обнаружив, что тот держит. Финник знал, что слой тонкий, чувствовал, что скоро лед треснет и держать будет недолго, но сейчас этого было достаточно. Мощная волна качнула лодку — та ударилась о пристань, и Энни, не имея опоры под руками, качнулась и вот-вот бы упала. Она даже не успела вскрикнуть, лишь шумно втянула воздух, готовясь окунуться в соленую воду. — Осторожно, — воскликнул Финник, хватая Энни за предплечье, и потянул на себя. Энни упала на него сверху, но почти сразу попыталась снова подняться, прошептав в суетливом порыве слова благодарности. — Так безопасней, — урезонил Финник, останавливая ее попытки вернуться на бортик. — И теплее. Энни так и осталась лежать в лодке, прижимаясь боком к Финнику. Он был прав: теперь неожиданные волны не грозили равновесию. А еще и правда стало не так холодно — то ли ветер не доставал своими порывами, то ли это было тепло от чужого тела рядом. В следующий раз Энни принесла с собой теплый плед и снова залезла в лодку к Финнику. Ее присутствие и шум моря действовали для него как самое лучшее снотворное.⸺✧✧✧⸺
Постепенно, день за днем, Финник будто бы пробуждался от летаргии. Кошмары немного утихли, хоть и не прекратились полностью, позволяя исчезнуть теням под глазами; золотистые искры заиграли в волосах, свинцовая усталость будто испарялась с кожи. Жизнь возвращалась — она начинала кипеть, будто он обретал ее вновь, и от этого все моменты становились драгоценней, ярче. После потерь, краха и пустоты даже мелочь становилась особенной, требующей трепета. Финник уже не представлял своей жизни без материнского взгляда Мэгз и ее мягкой улыбки, без звонкого голоса Энни и ее вечной упрямости, неуступчивости никому и ни в чем. Наверное, если бы не они, он не смог бы оправиться. Так бы и барахтался в своей огненной агонии или все еще стоял на кладбище возле могил, где дождь бы серебряными нитями пронзал тело. Жизнь, что начинала бурлить в венах, — она вернулась именно благодаря Мэгз и Энни — их поддержке, словам, простому присутствию. Иногда человеку нужно просто знать, что рядом кто-то есть, чтобы не сломаться. Можно хотеть никого не видеть, ни с кем не разговаривать, запереться в комнате, зашторив окна и окунаясь во мрак. Но вся эта темнота постепенно развеивается с одним крошечным проблеском света — знанием, что рядом кто-то есть. Постепенно Финник, глядя на тоненький тряпичный браслет, в первую очередь вспоминал не мрачность кладбища и не запах гари, а добрый, но такой умный взгляд сестры, ее энергию, силу, вспоминал советы отца, его тяжелую руку на своем плече. Страшные образы уступали свету, любви. И, просыпаясь от кошмара, Финник мог просто посмотреть на синий на своей руке и успокоить дыхание. Синий — это глаза Вивиан, синий — их любимое море, синий — это безоблачное небо. Только вновь обретенная жизнь принесла с собой и новые ужасы ночи, что сковывали параличом. Иногда в огне он видел не сестру, не отца и не мать, а Мэгз и Энни — они стояли посреди гостиной его дома, пожираемые пламенем, а он, Финник, ничего не мог сделать, чтоб спасти, уберечь, помочь. Очнувшись от подобных кошмаров, он судорожно хватал приоткрытым ртом воздух, словно до этого долгое время пребывал в длительной асфиксии, и, пытаясь различить реальность от иллюзии, фокусировал взгляд на синем. Если это ставшее ритуалом действие не помогало, то Финник тихо, стараясь не разбудить чутко спящую Мэгз, выходил из дома, идя к морю. Ночной бриз, оседающий солью на губах, остужал мысли и давал надежду. Надежду, что возможно избавить разум от этих вьющихся стервятниками страхов. Жизнь продолжалась. И Финник тоже жил. Улыбка искренняя, смех — настоящий, сияние в глазах — неподдельное. Ровно до одного телефонного звонка. Уже беря трубку, Финник понимал, что ничем хорошим это не закончится. В их мире не бывает звонков по хорошему поводу. В горле резко пересохло, руки пробила мелкая дрожь. Лишь сделав глубокий вдох и снова сфокусировав взгляд на синем, Финник смог ответить. — Мистер Одэйр, как ваше самочувствие? Слышал о вашей утрате, сожалею. Весь Капитолий был потрясен этой новостью — у публики еще живы воспоминания о ваших близких, их интервью тогда неплохо разжалобило спонсоров. — Президент Сноу. — Финник смог произнести сквозь зубы всего два слова. — Слышу, ты неразговорчив, — хмыкнул мужчина. — Как поживает миссис Флэнаган? Не жалуется на здоровье? Внутри что-то щелкнуло, оживив образы из кошмаров. Ему задавали вопросы, ему нужно что-то сказать, но Финник молчал. И не дышал. Каждое слово было фальшивым и таило смертельную угрозу. Мэгз не жаловалась на здоровье, она крепка, сильна и бодра. Ее упоминание — рычаг воздействия, Финник это понимал, но ничего не мог поделать. Отрицать очевидное — ошибка. Подтверждать все — глупость. Поэтому Финник выбрал то, что в последние месяцы выбирал очень часто, — молчание. Но на закромах сознания болталась судорожная мысль: почему Сноу не упоминает Энни? Уловка? Ловушка? — Тур победителя завершается, следующая остановка — Капитолий. И ты тоже должен прибыть туда. — Сноу сделал паузу. — На тех условиях, что я предлагал в твой последний визит ко мне. Перед трагической гибелью твоей семьи. — У отказа будут последствия? — только и смог вымолвить Финник, хватаясь до побледневших костяшек за край стола. — Последствия есть у каждого нашего решения, — односложно ответил президент. — Человек сам выбирает путь. Голова разрывалась от пульсирующей крови, сердце стучало уже где-то в районе горла. Последствия-последствия-последствия. Это из-за его отказа убили отца и Вивиан. Из-за его отказа они больше не дышали и не смеялись. Если Финник откажется снова, Сноу сожжет дотла еще два дома вместе с его близкими, с его новой семьей. С теми, кто имеет значение в его жизни. — Мистер Одэйр?.. — Я приеду, — ответил Финник, убирая телефон на стол. Говорят, что есть люди, которые приносят свет в жизнь и залечивают раны. А есть те, кто эти раны вскрывает или наносит новые. Но иногда это один и тот же человек — он может стать и лекарством, и беспощадным палачом. А бывает, что ты становишься палачом для самого себя, лишь бы сохранить источник света и тепла, даже если самому придется от него отказаться. Готов отдать себя на растерзания, лишь бы сохранить жизни тем, кто дорог. Кажется, те, кого мы любим, нас не только спасают, но и уничтожают…Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!