Часть 3. Настенька

Благословенны пусть будут все дни декабря, ибо ни в один их них венчаться не дозволено святой церковью! А также дни Рождества, и Святочную неделю, и Крещение господне, и еще шесть дней после – венчаться во все эти дни запрещено. Случись это горе летом, я бы давно уж стояла бы под венцом с постылым женихом. Но Рождественские посты и праздники хоть немного откладывали свадьбу с Игошиным, который назойливо появлялся у нас каждый день, и визиты его были для меня сущей мукой. Но еще противнее было то, что он требовал от меня визитов к знакомым по театру, потому как само собой понятно – на то и Святки, чтобы с визитами ходить. Появляясь в гостях со мной под руку и громогласно объявив всем, что я его невеста, он раздувался от какого-то простодушного тщеславия, постоянно приговаривая: «Хороша, а? Какова! А глазки! А ручки какие красивые!», словно тыча всем в лицо, что «вот у меня красотка невеста, а у вас-то нет»! Впрочем, уязвить Афанасия ему не удалось – мой бывший нареченный весьма гордо появился в обществе с барышней Попелуховой (дочкой дирижера нашего театра), и посмотрел на жениха моего так презрительно, что тот заметно скис, но ненадолго: не прошло и десяти минут, как похвальба началась по новой. - Вы расхваливаете меня так, словно я лошадь, которую вы хотите выгодно продать, - заметила я. Он расхохотался. Ничуть не находя это сравнение обидным, он по-свойски потрепал меня по щеке и отвечал: - А не все им! Пусть помучаются! - Да может, они и не мучаются вовсе, - осторожно возразила я, - почему вы решили, что они мучиться будут? Он посмотрел на меня снисходительно, как на малолетнюю дурочку, и молвил, с выражением презрения к моей глупости: - Не знаете жизни вы, Настасья Павловна! И добавил, прищурившись, словно разглядывая вдали важную для него цель: - Хочу съездить к старинному приятелю своему. Вы уж принарядитесь… А потом проговорил почти с угрозой: - А в гостях уж потрудитесь на меня смотреть поласковей, а спросит кто – говорите, что по любви великой за меня выходите. Вам ясно? - Чего уж яснее, - отвечала я с горечью; и через день я уже стояла перед дверью дома «старинного приятеля». Это была потертая дверь с облезлой краской, расположенная в глубине полукруглой ниши – как и положено всем дверям по петербургскому обычаю. Интересной у этой двери была только ручка: медная, в форме человеческой руки, словно высунувшейся из двери для дружеского рукопожатия. Почему-то от этой медной руки, протянутой мне столь по-приятельски, на душе стало чуть теплее. Приятель Игошина оказался человеком на редкость недурной, даже красивой внешности, с глубоким взглядом больших черных глаз, и при этом весьма обходительный – меня даже удивило, что такой человек может держать Игошина в приятелях. «Сколько лет, сколько зим», молвил он удивленно, и пригласил войти, извинившись, что не ждал никого, и даже угостить особо нечем; но, впрочем, он тотчас послал кого-то в соседний трактир за всевозможными закусками. Я, меж тем, огляделась. Квартирка показалась мне какой-то необжитой, пустоватой, стены были голые и даже мебели в ней почти что не было. - Да, небогато живешь, Вася, - заметил мой жених, располагаясь на стареньком канапе, - а мебель-то где? За долги отдал или пропил? Приятель его нисколько не оскорбился таким вопросом, улыбнулся, и ответил кротко: - Я, видишь ли, переезжаю на новую квартиру. Почти всю обстановку, что поприличнее, уже перевез, а оставил то, что и бросить не жалко. Последние дни тут доживаю… - А, из этой за неуплату выгоняют, - догадался Игошин. - Ну что ты, какая неуплата. Просто та квартира побольше, и к театру поближе, и кроме того, она моя собственная будет, я ее купил. Надоело жить на съемных. - Да полно врать-то, будешь мне рассказывать сказки, - хохотнул мой жених. – Откуда у тебя деньги-то? Скажешь тоже - купил квартиру! Вон, я смотрю, у тебя даже на стене и афишки ни одной с твоим именем, даже бенефиса захудалого, так? Поди, все «Кушать подано» да «Кушать подано», и это все твои роли? А за это, брат, таких денег не платят, чтобы квартиры покупать… Эх, Вася ты Тюлькин, как был ты Тюлькин, так Тюлькиным и помрешь! Хозяин квартиры опять-таки не разгневался; напротив, он словно любовался на Игошина, разглядывая его с явным интересом. Мне же от этого разговора становилось все более стыдно; желая как-то сгладить неловкость, я спросила извиняющимся тоном: - А что это у вас, Василий… простите, как вас по отчеству? - Оно очень у меня сложное, Андро… ах, зовите просто, - он на секунду задумался, - просто Андреевич. - Василий Андреевич, а что у вас за шкапчик такой на стене, и какие-то в нем разноцветные камушки? – спросила я. И точно, на стене висел плоский шкапчик красного дерева, с красиво вырезанным верхом, весь забранный стеклянной дверцей – она, очевидно, запиралась небольшим ключиком. Хозяин встал и любезно протянул мне руку. - О, это очень интересная витринка для коллекций. Прошу вас, можно рассмотреть поближе. Я подошла – но лучше бы не подходила. Камушки были как камушки… но стоило мне устремить взор на тот или иной, как начинало казаться, что это не просто камень, а что-то другое… в контурах камня я начинала угадывать что-то на редкость уродливое, не то жаб, не то каких-то монстриков. - Экие они у вас, - пробормотала я, - зачем вы их коллекционируете? И что это такое вообще? Он мягко, обаятельно улыбнулся. Откинул голову. И заговорил шаловливым, деланно серьезным тоном, которым обычно говорят, когда хотят разыграть собеседника: - А вы представьте, что я – сын древнего могучего демона, и при этом сам немножко демон… Демон - да, да. И, чтобы жить, я питаюсь эмоциями людей… оттого я и пошел в театр служить, ибо там эмоций – через край, а вызвать их мне, актеру, совсем не сложно. Согласитесь, я здорово придумал? Губы его улыбались, глаза искрились, и я невольно рассмеялась. - Так при чем тут эти камни? - О! дайте же мне объясниться до конца. Итак, эмоции… Самая вкусная для меня человеческая эмоция – зависть, дорогая Настасья Павловна. Крепенькая такая эмоция, уж если влезет кому в душу, то жрать человека будет изнутри годами, пока не подчинит себе полностью… И если ее выпить, то насытиться можно очень надолго. - А как же ее можно выпить? – удивилась я. - Да так-с! У завистников зависть как облако, вокруг них плавает, потянешь носом сей аромат, так и не заметишь, как все в себя и вдохнешь. Правда, имея дело с вами, мне поживиться нечем – вы безгрешны… Он пристально посмотрел мне в глаза, все так же улыбаясь, но непонятный страх начал заползать в душу, змеясь, как струйка дыма. - Ну, отчего же, разве ж я не живой человек? – возразила я, пытаясь рассмеяться. - Вы завидовали кому-то? – осведомился он. Я задумалась, припоминая. Наконец вспомнила: - Да, в детстве своей подруге. Ей крестная подарила куклу, красоты необыкновенной – фарфоровая голова, локоны, шляпка… Платье атласное с кружевами, боже, на нее дышать было страшно... - И чего вы пожелали своей подруге плохого? Смерти? Болезни? Вы ее оклеветали или отравили? Ваша подруга умерла? - Помилуйте, – прошептала я ошеломленно, - да за что же мне ей смерти желать? Она же мне как сестра родная… Марьяна, слава Богу, замуж недавно вышла, девочку родила, и муж у нее очень недурен собою, и богатый, и… - А в чем же зависть тогда? - Как в чем: я хотела такую же куклу! Он рассмеялся – тихо, но с удовольствием. - Это не зависть. Вы просто хотели куклу, но это не зависть. Вы даже не знаете, что такое зависть: а меж тем, это, по сути, магия злых сердец… И один раз, облив завистью невинного человека, его можно сделать вечным неудачником, душевным калекой, он будет болеть и чахнуть всю жизнь, не находя ни в чем ни радости, ни утешения. Но вам зависть неведома, и это чудесно. А что до этих камней, то, понимаете, это, - он понизил голос, - это души завистников, которые остались после того, как из них выпили всю зависть. Зависть, это такая штука, видите ли… Есть люди, в которых зависти совсем немного, и если из них выпить зависть, с ними не случается ничего плохого – напротив, они оживают, в них пробуждаются дремавшие таланты, они научаются видеть прекрасное и радоваться – весне, морским туманам, огню, танцующему в очаге, даже пению вьюги за окном. Но есть такие, в которых кроме зависти нет ничего вообще, и выпив зависть из них, обнаруживаешь, что остается только камень – это их душа… Протянув мне руку, он подвел меня к окну. Из окна мансарды был отличный обзор; мой собеседник проговорил тихо: - Кажется, это только дома и крыши, занесенные метелью. Но сколько же в этих домах, под этими крышами – страданий, которые люди сами себе доставляют! - Завистью? – шепнула я. - Не только. Но не в последнюю очередь… Я наклонила голову вниз и увидела вдруг темную фигурку человека, стоящего под окнами. Показалось ли мне, или нет, но он смотрел наверх – и именно на нас! Я уже хотела спросить любезного хозяина, знаком ли ему этот человек, как услышала слова своего жениха из-за накрытого стола: - Да полно моей невесте зубы-то заговаривать, тоже мне, демон выискался! Хе, хе! Демон! Уморишь ты меня, давай лучше выпьем. Василий Андреевич галантно подал мне руку, усадил за стол, положил на тарелку каких-то закусок. Я с аппетитом принялась за еду – дорога была длинной и я успела проголодаться. Внезапно я перехватила взгляд хозяина – он смотрел на меня с интересом. И тут же мой жених, перехватив этот взгляд, молвил, посмеиваясь: - Что, хороша? Специально выбирал. Как раз в твоем вкусе. Ты только того – смотри, а руками не трогай, - и отправил в рот солидный кусок ветчины. Я ошеломленно уставилась на Игошина. Вспомнился вексель, за который тысячу рублей Игошин не пожалел уплатить Марфе Крендельковой, вспомнились слезы и отчаяние матушки, моя разорванная помолвка и разбитое сердце. Я все время задавала себе один и тот же вопрос: зачем именно на мне остановил свой выбор Игошин? Разве мало других девушек, еще не просватанных, и зачем ему, не в добрый час, залюбилась именно я? - А зачем вы выбирали себе невесту во вкусе господина Тюлькина? – пролепетала я. - Готов присоединиться к вопросу, - премило улыбаясь, поддержал меня Василий Андреевич Тюлькин. Игошин отложил вилку и теперь смотрел на своего приятеля долгим тяжелым взглядом. Игривое выражение насмешки сошло с лица его – теперь оно наливалось враждебностью, даже ненавистью - так же, как наливались кровью его глаза. - А ведь я всегда и во всем был лучше тебя, – сказал он глухо. – И роли мне давали получше твоих, и денег я имел всегда больше, и даже девицы, на которых ты поглядывал – доставались мне… - Не припомню – не замечал такого, – возразил хозяин, улыбаясь совершенно беззлобно, - ну так если и так, то что с того? - А того! – прохрипел вдруг Игошин, уставив горящие злобой глазки на Тюлькина, - а того, что ты всю жизнь хорошо притворялся, что не завидуешь мне нисколько! Ты ненавидеть меня должен, а ты только улыбаешься… А врешь! – он уже почти рычал, - врешь, я заставлю тебя понять, кто из нас кто, я заставлю…. Сцена эта, совершенно нестерпимо непристойная, заставила меня вскочить и, пролепетавши «Мне дурно, позвольте мне выйти воздухом подышать!» - кинуться к двери. Меня никто не удерживал. Хозяин сидел с видом совершенно озадаченным; Игошину было не до меня вовсе. Судя по всему, для него это был самый важный миг его жизни – он явился, как я поняла, к главному обидчику своему, который посмел не позавидовать его успехам и не воспылать ненавистью к нему – явился поквитаться; до меня ли ему было! Но мне было уже все равно. Я не думала, куда я собираюсь бежать, и что ждет меня, и как отомстит мне и маменьке проклятый Игошин после моего побега в никуда… Сбежав вниз по лестнице, я выскочила на улицу. Слезы застилали глаза, все было как в тумане, и, поскользнувшись на льду, я станцевала безумный танец , пытаясь удержаться на ногах - а затем поняла, что падаю куда-то в бездну… Последнее, что мелькнуло у меня перед глазами, было лицо того самого человека, которого я видела стоящим под окнами. Он непроизвольно выбросил руку вперед, словно пытаясь поддержать меня, но не успел…