Часть 4. Аметистов

Эта девушка понравилась мне сразу. Была она необыкновенно хороша собой, впрочем, дело не в этом, да и как описать ее внешность? Пепельно-русые пышные волосы, милый курносый носик, большие глаза, соболиные брови вразлет – это описание подойдет к тысячам девушек, но в ее внешности было что-то колдовское. Что-то настороженное, шальное и дремучее в глазах. Она напоминала мне вольную птицу, грубо пойманную, грубо оскорбленную своей несвободой, но поминутно помышляющую о побеге. Трудно было представить более неподходящую пару, чем она - и слишком хорошо известный мне плебей Игошин… Что могло связывать их? Как мог он заставить эту чистую девушку играть по его правилам? Я наблюдал за ней. Ни корысти, ни зависти, ни желания властвовать над кем-то – ничего не было в ней. Безвинная душа. Тем более странно. Когда она, не выдержав поведения своего жениха, выбежала прочь – я уверился окончательно, что дело не чисто. Проводив ее взглядом, я спросил прямо: - А теперь расскажи мне о шантаже. Игошин явно опешил. - О каком шантаже? - Ну не хочешь ли ты сказать мне, что этот ангел, чистая душа, собирается выйти за тебя по любви, а не по принуждению? Лицо Игошина покраснело от злости, и он прошипел: - А ты сам ее спроси. Она ответит. - Ну, если ты ее заранее запугал и приказал говорить то, что тебе надо, то едва ли она мне скажет правду, - заметил я. И тут Игошина прорвало. Вставши в позу, он начал обличительную речь. Он обвинял меня во всех смертных грехах. Я узнал о себе много нового, причем с кучей подробностей. Фантазия моего гостя была поистине безгранична, когда дело касалось клеветы! - Вообще-то, пора позвать девушку обратно, - заметил я, - а то как бы не простыла: там, внизу, такая стужа… Я встал и накинул пальто. Игошин вскочил следом за мной, и оба мы спустились по бесконечной лестнице. Что до меня, то я ожидал увидеть съеженную фигурку, рыдающую у входной двери парадного – но, распахнув двери, мы оба увидели совершенно пустую улицу, по которой пронизывающий ветер гнал поземку. - Ну и где она? – осведомился я. Судя по растерянному виду Игошина, его интересовал тот же вопрос. Взгляд его метался из стороны в сторону, он что-то истово шептал, но все было тщетно: невеста исчезла, и ему оставалось только принять сей факт. - Куда она могла пойти? – возопил он. Глубокий снег у парадного хранил отчетливые следы женских ботинок, которые вьюга еще не успела замести. Они вели влево от входной двери, по направлению к Финскому заливу. Мы бросились по этим следам, но дальше был участок льда, на котором следы терялись. - Если она шла в этом направлении, то значит и дальше шла туда же, - заметил я, ускоряя шаг. - Когда она успела уйти так далеко?! – одышливо пыхтел Игошин, семеня за мною следом. - А ты помнишь, как долго ты у меня болтал, с того момента, как она вышла? Ты просто не замечаешь, как летит время, когда начинаешь трепаться; в самоупоении ты прямо как глухарь на току. - Да я не… - Молчи уж, не до тебя сейчас. Меж тем, мы вышли к Финскому заливу, покрытому слоем льда. Незадачливый жених хотел уже повернуть обратно – как бросилось мне в глаза какое-то темное пятнышко… Подбежав поближе, мы увидели зрелище воистину ужасное. На краю большой полыньи, кем-то прорубленной для зимней рыбалки, лежали ворохом: женский зимний плащ, платье, отороченная мехом шляпка – все то, что видел я на Настасье Павловне. Все это было уже наполовину заметено снегом. И такая безысходность была во всем этом – и в равнодушном свисте ветра, и в том, что вещи, которые были теплыми и живыми на теплой живой девушке, теперь лежали мертвой кучкой ветоши… Я сжал кулаки, мне хотелось завыть – как выл тот кот, тогда, в ночи, взывая о справедливости. О, я знал, как воют черные коты, взывая к Графу Андромалиусу, демону справедливости, когда уже не надеются более ни на чью помощь… - Похоже, она-таки дала правдивый ответ – насколько она тебя любит, когда утопилась от тоски, - заметил я, глядя Игошину прямо в глаза. Да, это было жестоко. Но щадить его я не собирался. Перед собой я видел идиота, доведшего безвинную девочку до горькой смерти, и не было ему ни сострадания в моей душе, ни милосердия. - Это все из-за тебя, - прохрипел вдруг Игошин, глядя на меня с ненавистью. - Помилуй, ты не в себе, - возразил я, - пойдем отсюда. Он вдруг обмяк, и позволил себя увести. По лестнице он поднимался с трудом, сипя, задыхаясь… Уже в квартире он опрокинул несколько рюмок водки и вдруг премерзко захихикал. - Она мне заплатит, - выговорил он сквозь смех. - Боюсь, твоя невеста уже не в состоянии что-то заплатить. - Мамаша ейная заплатит. По векселю. Я ведь условие им поставил: либо свадьба, либо пусть платят… десять тыщ. А коли свадьбы не будет, так деньгами возьму… Дом ее заберу, мебель с молотка пущу… - Да как же-с? – изумление мешалось во мне с черным гневом, - дочь родную загубил, и теперь еще и мать погубить хочешь? Он снова гаденько хихикнул. - А пусть знают волю мою! Что ж, все было понятно. Всю жизнь он завидовал тем, у кого есть власть. И всю жизнь мечтал о власти хоть над кем-то – теперь он был готов растоптать невинного человека, лишь бы утолить свои муки властолюбия, тщеславия и зависти. Я смотрел на него пристально. Знакомое чувство нестерпимого злого голода давно мучило меня, поднималось во мне волной с той минуты, как этот завистливый тип переступил мой порог. Зависть его была растворена в воздухе, его окружавшем. Тяжело дыша, я облизнул губы, подошел поближе… Сделал глубокий вдох… Когда все было кончено, я достал из внутреннего кармана его пальто чертов вексель, поднес к свече, а затем сунул поглубже в печку, и не без тайного злорадства наблюдал, как поганая бумажонка, погубившая жизнь безвинной девочке, скрючилась, скорчилась, обуглилась – и рассыпалась клочьями черного пепла.