Часть 8. Настенька

Боже мой, спасение было так близко! Я слышала голос Аметистова, он был рядом, за стеной, и я могла бы броситься к нему с криком: «Заберите меня отсюда». Но - не кинулась… Почему? А потому! Я представила, как прекрасный господин Аметистов увидит меня – с распухшим красным носом, в заштопанной ночной рубашке, которую мне одолжила добрая горничная, с растрепанными немытыми волосами и лающим кашлем – и решила, что спасать меня такую он, скорее всего, не станет. Ведь понятное же дело: спасать есть смысл красавицу, когда она похожа на красавицу. А спасать простуженную растрепу с сопливым носом, в мокрой от жара рубашонке – это кому ж охота? А потом дверь захлопнулась, и Аметистов ушел. Мне оставалось только проклинать свою глупость. Ну, вышла бы в рубашке, ну, увидел бы меня такую, и что? Он же благородный, а благородному полагается спасать даже замухрышек, ведь верно? И все-таки мне почему-то хотелось, чтобы он видел меня только красивой, а почему - я сама не знала… Рухнув на постель, я, прижмуривши глаза, вообразила, как однажды, по весне, в красивом парке гуляючи, встречу его – и буду я разодетая в муслиновое платье с блондами и новую шляпку с лентами, и… что дальше, я не знала. Но прежде чем такое случится, надобно как-то добраться до своего дома, это мне было очевидно. Так прошло несколько дней. И когда, наконец, я поняла, что простуда меня отпустила, я решилась на побег. На Крещенье, когда набожные обитатели квартирки ушли ко всенощной, я набралась духу; прочитавши «Отче наш» и затеплив свечу, я вошла в комнату драматурга. В его шифоньерочке, о радость, нашлось старое зимнее пальто с тремя рядами пелерин – ибо ко всенощной он отправился в новом пальто с куницею, предназначенном, видимо, для больших праздников. Ограбив Феофана на кальсоны, брюки, рубашку, теплый жилет и сюртук, нахлобучив шапку с ушками, я влезла в пальто и выбежала на улицу, радуясь, что мои ботинки он не догадался истребить вместе с прочей одеждой. Худо было только то, что у меня не было и медной монетки, а чтобы доехать на извозчике на другой конец Петербурга - все же нужны деньги… «Ну, ну, - подбодрила я себя, - в конце концов, ты же в Петербурге, не так ли? А не на другом конце страны. Как ни велик город, дойти из одного конца в другой вполне возможно. Главное – уйти подальше от дома этого сумасшедшего Феофана!» Принявши такое решение, я бросилась прочь по темной ночной улице. Чем хорош Петербург – в те числа января, когда вся Россия-матушка замерзает от крещенских морозов, близость Финского залива держит в северной столице теплую погоду. Тихо кружась, падал мягкими хлопьями снег; радостно вдыхая сладкий воздух свободы, я все бежала и бежала по сонным и пустым лабиринтам города. Улицы были безлюдны, и даже некого было спросить, как добраться до моего дома. Видимо, я была где-то в центре города, но где? Наконец, ощутив усталость, я прислонилась к стене какого-то дома, безразлично озирая выпуклый эркер и слегка облупленные стены. Сырой ветер забрался мне за шиворот, и я решила спрятаться от него в дверную арку. И вот тут-то случилось невероятное! Устроившись в арке, я безразличным взглядом скользнула по облупленной двери, и вдруг в глаза мне бросилась медная ручка, та самая, в виде протянутой для рукопожатия руки! Я огляделась с замиранием сердца. Ну точно, и эркер этот я помню, и вон тот проблеск льда на тротуаре, на котором я поскользнулась… Уже через секунду я ворвалась в подъезд и неслась вверх по ступенькам на мансардный этаж. А еще через несколько минут я изо всех сил стучала в дверь на шестом этаже. Мне долго не открывали. Наконец из-за двери раздалось старушечье шарканье по полу, и скрипучий, как стон заржавленных дверных петель, голос: - Ииииии хто там колотится, спать не дает? Дверь приотворилась. Старушонка, а черными, как у мышки глазенками и сама похожая на испуганную мышку, высунулась в щель. Тотчас возле ее передника возникла детская мордашка – то была девочка лет шести. - Мне бы господина Аметистова, - молвила я растерянно. - Нетути тут таких, - отрезала старушонка, и снова принялась изучать меня мышиными глазенками-бусинками. - А, может, быть, господин Тюлькин… - Нету никакого Тюлькина, ходют тут, людям спать не дают. - А вы давно тут живете? Старушка смотрела на меня хмуро, вероятно, сочтя этот вопрос слишком личным и оттого оскорбительным. Я молча повернулась и уныло поплелась вниз. Я спускалась по ступенькам все ниже и ниже, чувствуя, как мои ноги наливаются тяжестью, и тоже начинают по старушечьи шаркать. И чего я расстроилась, в сущности? Ну, не нашла тут господина Аметистова, и что такого? Дверь с необычной ручкой, но может, я перепутала, и таких ручек в городе десятки? Я уже спустилась на два пролета, когда услышала топоток детских ног. Свет уличного фонаря бил в окно парадного; в свете его я разглядела кудрявую, черноволосую, растрепанную девчонку. Она протягивала мне бумажку, улыбаясь от уха до уха; в ее улыбке не хватало трех или четырех зубов. - Что это? - Это префний жилец бумафку написал, если кто его спрафывать будет, чтобы мы эту бумафку отдали… Я вцепилась в клочок, не веря своему счастью. Уже на улице, я подошла поближе к фонарю и, замирая от непонятной радости, прочитала название улицы и номер дома и квартиры. Дом, в котором жил теперь Аметистов, показался мне роскошным по сравнению с прежним. Здесь в наличии было все, чего душа могла пожелать: и разноцветный витраж на лаковых дверях, утопленных в огромной арке, и растительный орнамент над аркой с ликом девушки, и кованые кружевные перила лестницы в парадном, и, наконец, медная табличка возле двери, с гравировкой «Аметистов, А. А., актер императорских театров». С некоторым сомнением я стояла у двери. А может, он ушел в церковь ко всенощной, и вернется не раньше утра? Но даже если он дома, не сочтет ли он, что мой визит к нему в такую позднюю пору просто неприличен? В первый раз, когда я постучалась в дверь его старой квартиры, было, как я прикинула, около девяти вечера, но теперь уже близилась полночь – совсем не время для визитов. Однако ждать утра под дверью тоже не хотелось, и я решилась. Я повернула вертушку дверного звонка, и, о радость, на пороге через минуту возник сам Аметистов с керосиновой лампой. И, еще большая радость – не заставляя меня ни смущенно извиняться, ни мучиться вопросом, как объяснить свой визит в такую пору, он, просветлев лицом, воскликнул: - Настасья Павловна! Какое счастье, вы живы! А я уж, признаться, после того, как нашел вашу одежду возле полыньи… да заходите же! – и, взявши меня за руку, втащил в квартиру. - Расскажите же, что с вами случилось, как вы, - продолжал он – но тут он рассмотрел получше мой мужской наряд, и молвил с озадаченным видом, - признаться, я подобное пальто видел у нашего драматурга Феофана Коломенского… Впрочем, неважно, я так раз вас видеть! И тут меня словно прорвало. Я разрыдалась в голос. Я плакала и не могла выплакать все горести, которые со мной случились за последнее время: и оскорбительное сватовство-шантаж проклятого Игошина, и предательство моего бывшего жениха Афанасия, и то, что меня насильно, против моей воли, удерживал этот странный драматург не от мира сего… Не знаю, что понял Василий Андреевич из моего рассказа пополам со слезами - я плакала навзрыд, и уже, кажется, промочила рубашку на груди у Аметистова, а он только гладил меня по голове и приговаривал: - Ну полно…. Все уже позади, все позади… Наконец, я немного успокоилась, и, оглядевшись, пробормотала: - Так вы говорили правду, когда сказали, что переезжаете! А Игошин еще не верил… - Я всегда говорю правду, - отвечал он просто, с милой улыбкой. Тут взгляд мой упал на странную витринку с непонятной коллекцией; и я хотела напомнить ему про его шутливое вранье… но промолчала. Мало ли как человек шутит! - Не угодно ли чаю, Настасья Павловна? – спросил он любезно. - Ах, мне неловко… Да я собственно хотела только попросить вас вернуть мою сумочку, я у вас ее забыла тогда… надеюсь, вы не бросили ее при переезде? Там все мои деньги – хоть на извозчике доехать, мне ведь пешком не дойти, далеко уж очень… Мне, видите ли, надобно вернуться домой, к маменьке, - тут я поникла головушкой, - потому как мой жених меня в покое не оставит, - лицо мое скривилось, и я не договорила, так как в носу предательски защипало, и слезы сами навернулись на глаза. Тут я увидела в руках Аметистова свою сумочку, которую он мне и передал со словами: - Как мог я выбросить вашу вещь – я ее хранил, как дорогое воспоминание. Признаться, я был очень огорчен, когда решил, что вы погибли… Места себе найти не мог, все думал, что виноват перед вами. - Да чем же, помилуйте?! - Да тем, что не позаботился защитить вас сразу! А потом увидел вас в театре, и был потрясен – и безумно рад, что вы живы. Но не мог найти предлога обратиться к Коломенскому и спросить о вас, а тут , - он смущенно рассмеялся, - как раз эта пьеса подвернулась – зашел к нему, а он про вас уже забыл. Такая нелепая пьеса… впрочем, вам должно быть неинтересно… - Напротив, - шепнула я. – Он нарочно ее написал такую, вроде как на спор со мной. - То есть как – на спор? - Да так-с. Я сказала, что успех пьесы обеспечивает не только драматург, но и актер. Тогда он сказал, что напишет плохую пьесу с плохим героем – и тогда, мол, посмотрим, что сможет актер без драматурга. Он ее написал, чтобы вас подставить… Он вам жутко завидовал… - Полно об этом печалиться, давайте чай пить, - он подвел меня к столу, на котором прислуга расположила чайный сервиз. Воцарилось молчание, которое становилось все более неловким. Не зная, что сказать, я обвела глазами гостиную, и пробормотала: - Красивый у вас дом. - Только вот хозяйки нет, - вздохнул он. - С вашей славой и популярностью, я думаю, вам нетрудно будет найти хозяйку. - Не скажите, скорее наоборот, - произнес он с грустью. – Эти дамы,у которых я популярен, неравнодушны к персонажу, которого видят на сцене, а не к живому человеку, который сейчас сидит перед вами. Они видят себя женою принца, и уже воображают, как ей будут завидовать подруги... а я скромный актер, и особо завидовать тут нечему... - Мне кажется, рядом с вами, - я смутилась, и, чувствуя, что отчаянно краснею, продолжала, - рядом с красивым, обаятельным, добрым мужчиной, таким как вы, любая женщина будет счастлива – у нее уже будет все, чего только можно желать, разве нет? - Правильно ли я понял, что вы приписываете другим дамам собственные чувства? – тихо спросил он. - Н-ннаверное, - пробормотала я, достигши уже оттенка « маков цвет». Василий Андреевич тихо взял меня за руку. - Я предложил бы вам за меня замуж хоть сейчас, и не желал бы для себя лучшей жены, чем вы – но согласитесь ли вы сами выйти замуж за… опасного демона, который питается завистниками? – спросил он, понизив голос. На губах его опять играла лукавая улыбка. - Вы опять шутите, - рассмеялась я, и добавила с деланной серьезностью, - если вопрос только в том, что вы демон, то эта мелочь меркнет на фоне всех ваших достоинств. - Дождемся утра, и как рассветет - поедем к вашей матушке, - принял он решение, - скажу ей, что вы за меня замуж уже согласны, и все дело за ее ответом. Только по дороге заедем в дамский магазин, а то маменька удивится, увидев вас в мужском наряде…. - А как же Игошин?! У него вексель на десять тысяч, и он его предъявит к оплате, - пискнула я жалобно. - Я вполне способен уплатить эту сумму, если он ее предъявит, - спокойно ответил мой новый жених, - впрочем, посмотрим, как будут складываться события.