Часть 7. Аметистов

Менее всего ожидал я, что трагическая гибель Настасьи Павловны ляжет мне на душу тяжким камнем. Я много пожил на свете, и многому был свидетелем, так что скорбеть и оплакивать давно разучился. Но мир был лучше, когда в нем была она. Значительно лучше. А потом подступила тоска. Непонятная и необъяснимая. А потом черная тяжесть навалилась на душу. И я уже приготовился всерьез не понимать, что со мной происходит, но случилось невероятное. На спектакле, во время монолога, я посмотрел в зрительный зал. Обычно мы, актеры, туда стараемся не смотреть: можно сбиться с реплики, да и зрителю, на которого ты обратил свой взор, может стать неуютно. Но кульминационный монолог, это другое дело. Зрителя сопереживать заставить надобно - и оттого я, произнося его, обыкновенно смотрю в середину зала … и что же? устремив туда взгляд, я увидел ее! Самое странное было в том, что она сидела рядом с нашим драматургом, автором пьесы. Я не мог понять – то ли она пришла вместе с ним, то ли просто случайность, что их места в партере были рядом? И она ли это? Может, это наваждение, и я так много думал о ней, что она мерещиться начала мне повсюду? Впрочем, думать было некогда. Я актер. Я на сцене, моя работа - произносить монолог. Слава богу, никто не заметил моей секундной заминки или, возможно, решили, что это была специально задуманная пауза. Но была еще одна странность – что-то меня озадачило - я сам не мог понять, но что-то было не так… Только в гримерке, припоминая мечтательно ее облик – глаза, лицо, прическа, темно-синее платье бархатное с кружевной бертой, я вдруг понял, что показалось мне странным. Платье! Конечно, платье! Это платье я уже видел. Да, видел в одном из спектаклей на актрисе Изольде Розоастровой (она же Авдотья Селёдкина). Теперь я был точно уверен, что Настенька оказалась рядом с драматургом не просто так; это он взял для нее платье из нашей костюмерной! Я точно решил, что я завтра же его спрошу про девушку - поскольку он постоянно отирается в театре, встретить его будет не сложно. Однако случилось странное: драматург исчез. Шли дни, но Феофан Коломенский как сквозь землю провалился. Идти ли его искать в городе? Я не знал его адреса. Я уже пришел к мысли отправиться к директору и спросить адрес драматурга – как услышал, что директор сам желает меня лицезреть. Радостный, он всучил мне рукопись, объяснивши, что наш добрый Феофанушка создал новую пьесу, которая является продолжением старой, и, разумеется, это уж точно обеспечит ей успех. - А если у меня возникнут вопросы, или замечания профессионального свойства? Могу ли я обратиться непосредственно к драматургу? Я ведь не знаю его адреса, - заявил я. Адрес был мне тотчас вручен; и, так как время было уже позднее, я решил навестить Коломенского поутру, а вечер посвятить прочтению пьесы. И вот тут-то меня ждало натуральное потрясение! Я просто не мог поверить, что пьеса написана тем же автором. Главный герой, который в первой пьесе был выведен умнейшим, благороднейшим, веселым, ироничным и неунывающим, за что его так обожали зрительницы, во второй пьесе предстал мелким подлецом, размазней и полным простофилей. Он совершал один за другим недостойные и неприличные поступки… что это?! О, конечно, всякий вправе вывести своего героя каким угодно! Но если ты уж начал его рисовать благородным, то не надо заканчивать изображением подлеца. Зрители этого не простят, зрители будут оскорблены в своих лучших чувствах, короче – на кону стояла не только моя карьера, но и репутация театра, которому зрители (а в особенности зрительницы) никогда бы не извинили такого вероломства. Вскочив поутру спозаранок, я бросился искать драматурга. Был он обнаружен мною в собственной квартире, и вместо приветствия неприязненно поинтересовался, что мне нужно в его доме. Швырнув пьесу на стол, я заявил категорически: - Я прочитал пьесу, но уж не взыщите - играть в ней просто не буду! Я вас не узнаю. Вы так всегда были талантливы, Феофан Степанович! И что же – вы исписались, что ли?! Странно, с чего бы ради? Вы еще молоды, и рано для вас… Но если вам изменил ваш талант, то у вас должен был остаться по крайней мере хороший вкус, который подсказал бы вам, что это плохая пьеса. У вас должен остаться профессионализм, который подсказал бы вам, что пьеса с таким жалким, презренным героем, каким вы изобразили его, просто не будет иметь успеха! Наконец, зрители… Каюсь, я вел себя глупо. Надо было как-то подольститься, как-то умаслить его и начать с разговора о Настеньке. Но интуиция четко говорила мне, что это бесполезно. Ибо, если собеседник начинает разговор с демонстрации неприязни, то знайте: эта неприязнь вынашивалась долго, вызревала, настаивалась на ведьминых грибах да ядовитых травах - и никакой лестью ее не преодолеешь, ибо давно сказано, что плетью обуха не перешибить. Он прервал меня, процедив с ехидной интонацией: - Вы просто боитесь. - Я боюсь? – изумился я. - Чего же именно? - Да того, что все, вся публика наконец поймет, что главный в спектакле – драматург, а не актеры. Я – творец, а вы – просто марионетки на ниточках. Вам достается вся слава! А ведь когда я создаю героев, остроумных, ярких, блестящих – никто не желает понять, что остроумие персонажа, это не ваше, а мое остроумие; что прекрасные принцы и рыцари – это мое порождение, а не ваше… Я разозлился, каюсь. И предложил: - Давайте поменяемся ролями? Я напишу пьесу – не думайте, что я на это не способен, азы драматургии мне известны - и выведу в ней роскошного героя. А вы попытайтесь сыграть его – с вашей впалой грудью, с цыплячьими плечиками, с шепелявой дикцией! Едва ли у вас что-то выйдет. Коломенский побледнел от гнева и затрясся. - Вы намекаете, что я… что я урод, а вы красавец… Что я жалок, а вы ослепительны… вы одержимы гордыней! – он сорвался на фальцет, - гордыней! С жалостью созерцая визжащего драматурга, я возразил: - Нет, я ничем не одержим, а вот вы больны завистью. Теперь я понял. Это вы все время ходите в театр, и все время я чувствую тяжелую, достигающую сцены ауру вашей зависти, и как же она мне мешает работать! Мне даже находиться тут сейчас тяжело. Простите, я лучше уйду. Я не лгал: дыхание мое стало сиплым, перед глазами стоял туман, и, нервно облизнувши губы, я решительно направился к двери. - Нет, вы так не уйдете, - вскричал драматург, хватая меня за лацканы пиджака. – Я все вам выскажу, все… Вы любимы публикой – а по какому праву? - Может, разумнее предъявить претензии публике? – тихо возразил я, вытирая тыльной стороной ладони бисеринки пота со лба, - зачем она переносит на актера те любезности, которыми должна была бы, по вашему мнению, осыпать драматурга? Голод мой становился нестерпим, а зависть, исходившая от него, казалась такой аппетитной… - Вы же талантливы, - простонал я. - Мне не хочется причинять вам никакого вреда… - Вы еще мне и угрожаете?! – вознегодовал Феофан Степанович. – Да вы, вы… Я зажмурился. А затем, сам уже не зная как, вдохнул глубоко в себя ауру драматурга… Затем я открыл глаза. Драматург был живехонек! Он стоял рядом с каким-то странным, блаженным выражением лица, и озирался по сторонам так, словно увидел впервые и этот мир, и меня… - Голубчик, вы ли это, Апполинарий? Для меня такая честь ваш визит, такая радость, поверьте! – бормотал он, нежно пожимая мою руку; глаза его светились умилением, как у ребенка. - Знаете, вы безумно талантливы, и я так рад видеть вас своим гостем… Не угодно ли кофию? - С удовольствием, - кивнул я. - Я пришел обсудить с вами последнюю вашу пьесу – директор взял ее к постановке не вчитываясь, но у меня возникли вопросы… Давайте так: я тихонько буду пить кофе в уголке, а вы посмотрите… я тут карандашиком кое-что набросал на полях. Через десять минут чтения автор со стоном вскочил с кресла и спросил растерянно: - Вы точно уверены, что я написал эту пьесу?! Это бред какой-то… - У меня и самого были сомнения насчет вашего авторства, - согласился я, – Зная вас, как человека бесконечно талантливого, я был очень удивлен. Но почерк ваш, имя ваше, и директор заверил меня, что автором являетесь вы… уж не знаю, что и думать! - Даже если это я писал… Ее надо полностью переписать! – вскричал драматург, - и я готов выслушать ваши пожелания. - Пожелание только одно, - улыбнулся я, - если вы написали продолжение пьесы, то главный герой должен сохранить свою личность, свою манеру речи, свои принципы и все прочее. А уж с остальным вы справитесь и без меня, я уверен. -Да, да, - бормотал драматург, - вы правы, друг мой… - Мне пора, - заметил я, вставая, потом помедлил и добавил, - А кстати, я хотел спросить вас насчет девушки, с которой вы были в театре. - Девушки? – спросил он с недоумением. – не припомню… - Ну как же! Синее бархатное платье с белым кружевным воротником-бертой! Пепельные волосы! Он смотрел в неподдельным недоумением, затем чуть выпятил нижнюю губу, мотнул головой, пожал плечами… Надобно заметить, умение быстро и мгновенно различать правду и ложь, присуще мне в силу профессии. Актерское ремесло развивает этот навык: уж кто-кто, а мы, актеры, чувствовать фальшь умеем отлично. Так вот, хотите верьте, хотите нет, но Коломенский не врал. Он и впрямь не помнил, о какой такой девушке идет речь. И мне оставалось только гадать – то ли у него провалы в памяти, то ли Настенька мне вообще привиделась, то ли… то ли, избавившись от зависти, заполнявшей его душу, он утратил воспоминания и о девушке, так как они были с этой завистью намертво связаны? Кто знает…