XXX. Призрак

      «Вы его забираете?»       «Разумеется.»       Майка наблюдает, пока они с мальчишкой снимают труп, достают у него изо рта его же скальп, вытаскивают стрелы. Приходится ломать суставы чтобы погрузить окоченевшее тело, они выворачиваются с мерзким хрустящим звуком, Эйприл держится рядом, бледная, вздрагивает от щелчков и избегает смотреть.       В карманах обнаруживаются отрезанные уши, и мальчик-следопыт что-то гневно восклицает, когда они вываливаются ему на ладонь из маленького замызганного мешочка.       Все про все занимает добрых полчаса. Майка молчит. Они за тем и ехали — вернуть живым или мертвым.       Дорога обратно занимает гораздо меньше времени — они больше не водят носом по земле. Никто из них на сей раз не дремлет. Смит замыкает, впереди едут мальчишка и следопыт, Майка смотрит в спину Робертсон.       Он покривил душой. Помимо земли, существует еще кое-что: забава. Десяток стреляных парней с пушками против горстки баб и дикарей с однозарядными винтовками, луками и палками — ведьма верно решила их уводить.       Солнце садилось, когда они оказались перед хребтом. Вход в пещеру и плато засыпало камнями и снегом. Он невольно поежился, хлебнул из висящей на поясе фляги и обернулся к Смиту. — Когда сможем выехать?       Смит сузил глаза на закат. — Полагаю, утром. — Поедешь? — Я могу задержаться. — Задержаться? — Убедиться, что все в порядке.       Они въехали в каньон. Высокие скалы отбрасывали сверху глубокие тени. На крупе коня Смита, как туша животного, висел покойник. — А если не в порядке? — Майка понизил голос, перехватив удобнее поводья, и чуть подался к нему, они ехали рядом. — Что ты тогда сделаешь? Один?       Чарльз посмотрел вперед, на Эйприл и двоих следопытов, потом на него. — Я им обязан. И ты тоже. — Лучше бы ты убедил их сдаться воякам.       Он стукнул клячу пятками и отъехал.       Впереди забрезжил выход, и зарябила красным поверхность озера. Они в молчании выехали на каменистую землю. Запахло водой. Он втянул ноздрями воздух.       Робертсон притормозила и дождалась, пока он остановится рядом. Когда и Смит подъехал, она сказала: — Мистер Смит?       Смит вопросительно посмотрел на нее. К ним подъехал мальчишка-следопыт. — Да? — Нам бы помыться. — Никто не станет возражать, если помоетесь у озера. И подглядывать не станет тоже.       Эйприл отвернулась, ее щека дернулась. — Я не хочу видеть траур. Если это из-за коней, так коней нам не надо, пойдем так, обратно вернёмся пешком. Только помоемся.       Чарльз глянул на Майку, потом снова на нее, перевел слова индейцам. — Хорошо. Но недолго. И оружие придется сдать.       Майка скривился, а Эйприл шумно вздохнула и посмотрела в сторону прилеска, за которым лежало озеро. — Хотя бы револьвер разреши оставить. — Извини. — Чарльз покачал головой. — Можете оставить ножи. Далеко не отходите и не задерживайтесь.       Робертсон смерила его взглядом, медленно сползла с лошади, дернувшись и поморщившись от движения, и Майка сделал то же самое. Он неохотно отстегнул кобуру с револьвером, и мальчишка забрал их, прицепил на свой пояс. Эйприл передала Смиту карабин и поводья. Ее шавка подскочила к ней, обнюхала и звонко тявкнула. — Возьмите ее с собой, — она потрепала собаку по холке. — Иди, иди детка. — Идем, девочка, — Чарльз тихонько засвистел. Лэсси заискивающе глянула Эйприл в лицо и побежала к нему. — Не медлите, — он повторил напоследок. — Я не знаю, что там будет.       Эйприл не ответила. Выждав, когда индейцы отъедут, она шумно выдохнула и коротко кивнула Майке. — Давай быстрее с этим покончим. Мне не по себе бродить по округе с одним ножом. — А ты молодец, — он похвалил, дернув уголком рта и посмотрел вдоль берега. На другой стороне светился лагерь, среди палаток двигались силуэты. — Умная девочка. Знаешь, куда идти? — Да. — Славно, — он отступил, пропуская ее вперед.       Она двинулась к редкому сосновому прилеску. За ним возвышалась горная гряда. Розоватая полоска вечерней зари темнела, прохлада ощущалась сильнее, трава доходила почти до колен и штанины над сапогами подмокли от росы.       Изредка Эйприл останавливалась и прислушивалась, но звучала лишь звонкая перекличка ночных птиц и насекомых. Наконец, сквозь редкие стволы деревьев начал проглядываться блеск озерной глади, донесся шум водопада, и в лицо дохнуло влагой. Эйприл ускорила шаг. — Мы заходили в берлогу слева, — она сказала негромко. — Медведь ушел в другую сторону, — она указала рукой на хребет. — Верно.       Ноги от суток в седле налились тяжестью. Смит сказал поторапливаться, но до утра он никуда не спешил. Мертвый индеец теперь был чужой заботой. В чаще у него было чувство, как перед перестрелкой. Похожее случилось в Блэкуотере, в Колтере, вообще всегда перед чем-то особенно дерьмовым, и ему это не нравилось.       Но здесь, на озере, легкий бриз и мягкий шелест ветра убаюкивали, и он подумывал задержаться у воды на подольше, не нырять сразу в заботы, проблемы и гомон голосов. Взгляд прошелся по спине Робертсон. Майка поморщился и мотнул головой, кусая губу.       Они обошли озеро по дуге, углубились в редкий подлесок. Под сапогами скрипели шишки и настил еловых иголок. Пахло смолой и весной.       Каркнул ворон, и Эйприл на секунду замерла. — Осторожнее, — она бросила через плечо и сняла нож с пояса. — Там могут быть падальщики.       Он помешкал, мысли вяло ворочались в голове. — Надеюсь, — он сухо рассмеялся, — нас там не ждет горный лев.       Лев не ждал. Впереди показалась поляна, в сгущающихся сумерках на серой земле выступило огромное черное пятно. Воронье облепило тушу россыпью черных точек. «Твою мать» — раздалось рядом тихое. Майка медленно поднял с земли палку и направился к ним.       Наглые, здоровые, вороны не спешили улетать, но все же вспорхнули, когда он замахнулся. Их было много, одного удара клювом в висок хватит, чтобы убить. Но пока они сидели на ветвях, злобно глядели сверху и возмущенно перекаркивались между собой.       Майка присел перед тушей на корточки разглядывая лапы и раззявленную пасть. Морду как следует объели птицы и зверье, череп оголился, и зубы торчали, скалясь, огромные и желтые. Он достал нож и подковырнул один. Клык нехотя поддался и с влажным хрустом оказался у него в руке. Сзади послышался шорох. Эйприл присела у задних лап. Захрустела надрезаемая кожа. — Ну, мисси? Достаточно хорошо для конюха? — Здоровый, — она повертела на свету коготь почти со свою ладонь и качнула головой. — Давай-ка двигаться. Не желаю объясняться перед разъяренной толпой краснокожих.       Майка хмыкнул, убрал клык поглубже во внутренний карман куртки и поднялся. — Полагаю, у них сейчас иные заботы.       Обратно до озера дошли быстро.       Он кивнул на группу валунов на склоне, покатом, открытом, из гальки и песка, сел на один и выдохнул, разминая шею. Эйприл скользнула за самый крупный, едва ей по пояс. Майка снял шляпу, почти лениво стянул сапоги, поглядывая на девку. Вчера они резвились с ней посреди лагеря краснокожих, а сегодня она прячется за камнем, как маленькая девочка, тянет время, возится с одеждой.       Холод подогнал ее. Джинсы с рубашкой исчезли быстрее куртки, открыв синевато-белую в сумерках спину, тонкую талию, худые, но упругие ягодицы. Майка прикусил шрам. — К чему скромность, Эйприл? — он громко произнес, снимая и сбрасывая куртку. — Можешь больше не отворачиваться… Я все это видел. Ну, или увижу, — он издал смешок и избавился от рубашки.       В виски и пах ударила кровь, и привычное удушливое отвращение отступило до следующего раза. Ему было плевать, на после. Он хотел сейчас. Хотел ударить ее за это; и себя тоже. — Не торопи меня, — она не глянула на него. Майка расстегнул ремень, спустил штаны и переступил через них. — Знаешь, — он втянул ноздрями воздух, — если задержимся ненадолго, никто нас не хватится…       Майка подошел, остановился за ней. Помимо синяков и ссадин по ее спине разбегалась сеточка тонких белых шрамов. Она упоминала, что Харви взял ее из приюта. Он положил ей руку на талию, отвлеченно огладил, и она вздрогнула, с тихим судорожным выдохом опустила подбородок и сильнее обняла себя за плечи. Ее трясло — от холода или от нервов. — Так может, — он наклонился к ее волосам и прижался сзади, переместил ладонь ей под грудь, — задержимся?..       Она сжалась и окаменела, ее пульс под его ладонью сорвался на галоп. — У меня там все болит, Майка, — тихо, едва ли не с мольбой в голосе. Руки осторожно коснулись и чуть сжали пальцы. — Дай мне пару дней прийти в себя.       Майка помолчал, кусая губу, чуть сжимая ее грудь. Его не интересовала пара дней; он хотел здесь, сейчас. Девка едва ходила, да, но у женщин имелись отверстия кроме того, что промеж ног. Ее рука все так же лежала на его. Ему очень хотелось снять ее и занять чем-то другим. Ей все равно некуда деваться, они оба это знали.       Он склонил голову. На ее плече темнел кровоподтек. Ее трясло под его ладонями, а пальцами он мог бы пересчитать все ее ребра.       Шум крови в ушах чуть стих.       Завтра им ехать, и ни к чему, чтобы она вываливалась из седла. Это не практично. В конце концов, никто не узнает. Не уступка, не слабость, а компромисс. Он ждал раньше, сможет потерпеть еще пару дней. — Хорошо, — он мягко взял ее за челюсть. — Но… как сказал бы наш общий знакомый… Я возьму с процентами. Идёт?       Она кивнула и осторожно огладила его предплечье, а он сжал ее бедро и отступил.       Ледяная вода остудила похоть, когда он вступил в нее по пояс, и Майка принялся смывать грязь, пот, пыль дороги и усталость.       За спиной зашипели и выругались. Глубокий вдох, шум разбега и хлесткий звук удара об воду. Майка обернулся. Эйприл вынырнула чуть в стороне, хапая ртом воздух, и стала яростно тереть себя руками. Она выглядела нелепо, неуместно, как вымокшая птица, или кошка, которую столкнули в воду, и его пробрало. Он расхохотался, запрокинув голову. Вместе со смехом пришла легкость, тревога схлынула. От смеха сводило ребра и вспыхивало в глазах, но несмотря на боль, на ломящие мышцы, на холод, впервые за долгое время, может, с самого Колтера, его чуть отпустило. Было ему легко когда он напился с дядькой девки, но тогда он был пьян. Он знал, что момент скоро пройдет. Он окунул голову в воду, встряхнулся, прогоняя душные мысли, цепляясь за ускользающее чувство покоя, смешки еще покалывали грудную клетку.       Эйприл вернулась на берег первой, зябко трясясь, наскоро выжала волосы и начала неуклюже влезать в одежду. — Свежит, а? — он вышел к валунам. Эйприл возилась с пуговицей штанов. — Очень с-смешно, — ее зубы стукнули друг о друга. Она натянула рубашку. — Я бы все отдала за пару часов в горячей ванне.       Он замычал. Холод взбодрил, но от усталости мысли ворочались с трудом. Если все сложится с Моррисом, может, он снимет номер. — Что ж… я бы отлежался пару дней, — он застегнул ремень и влез в рубашку. — Может, больше, чем пару дней. — Мистер Смит сказал, что может задержаться, — она глухо отозвалась, влезая в рукав куртки. — Может, дождемся его на стоянке отца, прежде чем соваться в город?       Майка колебался с секунду. Забиться в тепло, исчезнуть на пару дней, отложить проблемы… И девица будет под боком с ним наедине. Без Смита, без Моргана.       Но между глушью и городом сновали О’Дрисколлы и люди Билли, а в Строберри остались Бейлок и Морган. И пушки. Пушки, которые Билли забрал почти две недели назад. — Нет, — он помрачнел и надел шляпу. Чувство легкости стремительно сдувалось, возвращаяя его к реальности — В этих краях развелось слишком много мусора.       Неизвестно, в городе ли их недобитки, и примут ли его обратно, после всего, что он сделал. Нашумел, наследил, трахнул и втянул в их дела девку.       Майка беспокойно закусил шрам. У него не было желания объясняться перед Морганом, но с ним больше шансов против Билли. Лишь бы они не рванули всей гурьбой за Джонс.       И Робертсон. Если Майка отколется от банды, с ним она ездить не сможет. Он видел, как она смотрела на тело индейца.       И было еще двадцать тысяч долларов, о которых никто кроме него не вспоминал. Говорили о чем угодно: о пропавших женщинах, о лекарствах Хавьера, об О’Дрисколлах, о его промахах, но ни слова о деньгах, из-за которых они оказались в Гриззли, из-за которых некоторые из них кормят червей.       Эти деньги лежат сейчас где-то так же, как туша медведя — брошенные и забытые по дурости.       Плеча коснулись.       Майка дернулся, обнажил зубы, щелкнул взглядом; она. Оказалась рядом бесшумно, он и не заметил. Она отдернула руку, и в ее слегка настороженном взгляде застыл вопрос, а в его голове зазвучал язвительный голос папки. Майка заглушил его, отвернулся, надвинул шляпу пониже, надеясь, что не зря не отымел ее на берегу. — Давай, девочка, — он натянуто выдавил. — Завтра рано вставать.       Он хотел развернуться. Его руки коснулись, настойчивее. И в голове щелкнуло.       Он всего раз повалял ее, а она уже цепляется за него, как старая дева за пьяного забулдыгу, единственного в захолустье, глянувшего в ее сторону. Ей мало, что он дал ей время, не взял, что хочет — сейчас, тогда, в палатке, в подвале. Стерпел, вместо того, чтобы указать на место, хорошенько объяснить, где оно теперь, когда она раздвинула ноги, но она думает, что вправе хотеть от него чего-то еще.       Что она что-то там значит.       Бабы всегда это делали. Покажи слабину, уступи шаг — и они сделают вперед десять, влезут под кожу, незаметно подберутся, чтобы откусить голову целиком. Он видел это со Скинни, бегавшим солдатиком перед этой сукой Мэдди. Видел с Эймосом.       Майка перехватил ее запястье, и она сдавленно вскрикнула и дернулась, кривясь от боли. — У-у-у, да ты только посмотри на себя, — он с издевкой протянул и наклонился к ее лицу. — Что, хочешь подержаться за ручки? В чем дело, пташке не хватает ее папочки? М?       Робертсон замерла, на мгновение ее взгляд остекленел; затем губы ее сжались в плотную, тонкую линию, а суженные зрачки вперились в его, и внутри взвилось. Он уже видел ее с этой рожей. — Отпусти, — едва слышно, и тон ее… Майка не отпустил; он дернул ее слегка на себя. — О, тебе не нравится? Может, — он взял ее за челюсть, — мне встать на четвереньки, повилять хвостом? Но тебе ведь не нравятся песики. Не-е-ет, — он вдавил большой палец в ее щеку; девчонка издала сдавленный звук, попыталась отдернуться. Он усилил хватку, наклонился к самому лицу, понизил голос по мягкого шепота: — В чем дело, Эйприл? М? Папочка недостаточно обнимал тебя? Твой братец умер; и папочка сделал из тебя пацана… Но тебя всегда было недостаточно. Да, солнышко? Большо-о-ой, далекий Харви Робертсон. Твой спаситель. Парень, вытащивший вас из приюта.       Кровь шумела в ушах. Он слышал, как слова вонзаются, ломают ей кости. Потребность добить была почти физической. Выжечь эту поганую липкую слабость, чувство стыда, жалкое желание остановиться. Он слышал, как разносит в щепки мост, который так долго возводил, и ломал его с извращенным, болезненным наслаждением. Он ему больше и не нужен. Потому что ее он сжег.       С каждым словом она съеживалась, на глазах выступала влага, взгляд терял остатки живости, пока не стал мертвым и пустым, смотрящим сквозь него.       Майка взял паузу, чтобы перевести дыхание. Его ладонь еще жгло холодное прикосновение ее пальцев. Она не шевелилась, ее рука безвольно висела теперь вдоль ее туловища. — Лучше бы ты оставил меня в той сраной пещере, — она прошептала и закрыла глаза.       Тишину разбивали только его дыхание и бешеный, быстрый стук ее сердца. Мгновения назад мир сузился до ее лица. Сквозь пелену злобы и липкой, мерзкой досады до мозга вяло доползал смысл звуков, и в груди кольнул легкий испуг, что он перегнул палку, что она сделает что-то, что он пытался не допустить, чтобы она сделала.       Он понял, что по-прежнему слишком сильно сжимает ее челюсть; разжал пальцы, поднял ладони и отступил от нее. Она пошатнулась, рвано выдохнула, вяло подняла веки, глядя сквозь его грудь. Осталась стоять, качаясь. — Возможно, — он вкрадчиво произнес, протянул руки к ее плечам, но она отшатнулась, разведя свои в сторону; он прищурился, но не стал хватать ее. — Тихо, тихо… Но я не оставил. В отличие от твоих… — он сделал пренебрежительный жест, — друзей. Где они? М? — Я могла бы кинуть тебя в Бейзин, — она рвано выдохнула. — Не вести к Норману. Не помогать с Бейлоком. Бросить на последнем рубеже в шахтах. Не доверять тебе свою гребаную жизнь, — ее лицо на секунду исказилось в гримасе, и по щекам потекло. — Но всегда будет недостаточно. Харви. Фергусу. Мактэвишам. Тебе.       Она шагнула было мимо него, но он перехватил ее за локоть. — Не натвори глупостей. Ты поняла, девочка?       Она отвернулась и дернула руку. — Я итак натворила их предостаточно. Отпусти.       Он выждал пару секунд и разжал пальцы. Она больше не мешкала — просто зашагала к лагерю.       Он пошел следом, нащупывая во внутреннем кармане куртки медвежий клык. Внутри рядом с чувством злорадного, болезненного удовлетворения разливалась пустота, в голове поселилась боль. Бодрость ушла, вернулась усталость, все, чего он хотел — завалиться на шкуры, провалиться в сон до утра. Спиртного у дикарей не водилось.       Робертсон шла быстро. Он видел только ее спину — темный силуэт, небольшая фигурка на фоне черного леса и неба, лишенного последних красок заката. Тишина вокруг была абсолютной, день и вечер проносились перед глазами вспышками — покойник в петле, хруст сломанных суставов, брызги в воде, паутина шрамов, ее затылок на его груди, мягкое прикосновение и вспышка.       Он восстанавливал в голове образы тишины, покоя, но они ускользали с окончательным чувством невозврата.       По крайней мере она перестанет глазеть на него так этими своими зенками. Он сделал ей одолжение, растолковав, что к чему, раз уж сама она все никак не уразумеет.       В лагере, пока они шлялись, чего-то да порешали. В воздухе висел траур, но молчаливый, тяжелый. Акита что-то там колдовала над телом скаута, пахло дымом и травами, а мужчины подходили и касались покойника по очереди. Майка заприметил среди них Смита и мальчишку-следопыта. Женщины гудели.       Робертсон, не останавливаясь, прошла к типи, где ее держали, и скрылась за пологом. Никто ее не остановил. Никто и его не остановил, не глянул — всем было не до них.       Он вернулся к излюбленному месту у костра и рухнул на бревно, запрокинув голову; за холмами, где шла гряда леса, к востоку от лагеря, над верхушками деревьев вспорхнула, тревожно захлопав крыльями, стайка птиц. Чья-то незаконченная корзина из тонких прутьев стояла у изножья, он пнул ее в костер, через пару секунд она занялась.       Мужчины у шатра подняли покойника. В свете огней он увидел, что на голову ему, там, откуда срезали скальп, что-то положено. Его завернули в тяжелую шкуру и впятером понесли, и колдунья пошла за ними.       Майка почти сутки не спал, больше двенадцати часов в седле. Нужно было выспаться перед поездкой, но у него раскалывалась башка, сна не было ни в одном глазу, а взгляд возвращался к типи Робертсон, к костру, к темноте, где скрылась похоронная процессия.       Он смутно опасался, что Робертсон-таки что-то выкинет, и когда маленький темный силуэт отделился от других и нырнул к ней в жилище, чуть выдохнул. При ребенке не станет.       Смутно опасался, и что она взбрыкнет; но куда ей было деваться? Она должна была понимать: может понести. Кому она будет нужна, порченая и с сопляком?       Майка смотрел в пламя, мешая веткой угли, а люди расходились по шатрам и луна зависала над лесом. На периферии он видел озеро, чувствовал его запах, и, закрывая глаза, еще мог там очутиться.       Не открой он пасть, ничего бы не было, но ей, блядь, нужно было его тронуть. — Сука, — он скрипнул зубами, сжимая и разжимая кулак. Хотелось сломать что-то, или кого-то, но он находился посреди лагеря чертовых индейцев. У него даже пушки не было. Только нож. — Тупая сука.       Ему не ответили, и он ударил бревно кулаком. Руку свело от запястья до плеча. Он прикусил окровавленные, пульсирующие костяшки. Ему не полегчало.       Режущая головная боль превратилась в гудящую, тягучую, как голоса женщин, звучащие издалека. Он не стал вставать, не стал ложиться на шкуры в своей палатке, не верил, что уснет, но усталость брала свое — он клевал носом, подбородок его чаще касался груди, он проваливался в темноту на минуту, потом на несколько, потом на подольше, потом насовсем.

***

— Этого хватит? — Что? — Этого хватит?       Он показывает рога. Робертсон не отвечает. У нее вообще нет лица, чтобы отвечать.       Он хрустит костью, силясь сломать. Там полная телега их — рогов, когтей, черепов. — Чего молчишь? — он шипит, обламывая их сапогом. Оборачивается. Когда Робертсон не отвечает снова, бьет ее кулаком по лицу, но звука нет. — Ты рога хорошо связал? — папка на козлах оборачивается. — Что?       Он получает по лбу. — Рога. — Отец к нему спиной. Телега едет, но не движется, просто плывёт. — Рога. Рога.       Он хочет, чтобы Майка проверил рога. Майка лезет назад, срывает парусину. Там тело. — Здесь тело, — у тела нет верхней части головы.       Папка не отвечает, и Майка в раздражении выталкивает тело с голым черепом, оно исчезает за краем телеги, просто испаряется в воздухе. — Рогов нет, — рогов нет; вообще ничего нет. Его охватывает ужас. — Ничего нет.       Телега пустая. У них была целая телега когтей, целая телега шкур. Кто виноват, и что теперь?       Папки на козлах тоже нет. Лошади нет. Телега едет.       Его охватывает необъяснимый ужас, он лезет на козлы, чтобы ее остановить.       Когда он перелезает бортик, правая часть его головы взрывается. И он летит на землю.       Он ударяется о землю, и его левую руку обжигает пламя.       Майка взвыл, выдернул руку из костра, схватился за ухо и откатился в сторону. Выстрел, выстрел; мысль, или понимание в голове отдельно от всего остального. Быстрее, чем глаза или мысль — инстинкты. Он закатился за бревно, цепляясь пальцами в сухую траву, и на него обрушились звуки — выстрелы, топот копыт, и вопли людей.       И свет, что режет по глазам.       Он заморгал, отдернулся, в лицо брызнула земля. Перед ним ударили копыта, хрипя и дергая мордой конь вылетел, сверху — всадник, в руке пушка, во второй — горящая бутылка. Бутылка полетела в типи, типи вспыхнул, и сразу в поле зрения, паля во все стороны, размахивая мачете и ножами, пылая факелами и улюлюкая вылетело еще пятеро в зеленых платках и жилетах. И еще. Они повалили в грохочущем хаосе, жилища индейцев под их натиском вспыхивали и складывались как карточные домики, и от пожарища ночь стала днем.       Люди валили из своих типи, других выволакивали. Всадники, не пять, не десять больше, кружили вокруг, замыкая стоянку в кольцо, палили в воздух, орали, улюлюкали, гоготали, вонзали в коней шпоры, поджигали все, что могло гореть.       Из ближайшего жилища выскочила старуха, вогнала копье в грудину лошади, лошадь рухнула, придавив седока, старухе рубанули по шее, она упала на колени, ее голова упала на грудь.       Бабы, дети, да двое караульных — остальные ушли с покойником. Может и их уже порешали.       Всадник под конем орал, извивался, мимо него проносились другие. Майка выждал, достал нож и рванул к нему вприсядку. Тот заметил его на подходе и вытаращил глаза. — Стой! — он попытался и забулькал, получив удар в горло. Майка закрыл ему рот ладонью, провернул лезвие и сорвал с седла карабин. Соседний типи вспыхнул. — Пекло, — он сцедил, падая на тело лошади, на винтовку, совмещая прорезь с мушкой, бахнул всаднику, кружащему вокруг с факелом, попал в грудь, тот схватился за рану, выронил факел, факел упал в траву, трава вспыхнула.       Стреляли со стороны хребта, ближе и ближе, со стоянки стреляли в ответ, и на стоянке. О’Дрисколлы, кто пеший, вытаскивали упирающихся людей из еще не успевших загореться укрытий, из-под повозок, из-за опрокинутых столов. Он навел ствол на парня, разрезающим шкуру палатки, промазал, когда тот дернулся от чужого выстрела. Парень обернулся к нему и поднял пушку. Майка ругнулся и скатился с трупа. Жахнуло еще несколько выстрелов. Он выглянул из укрытия — парень лежал на земле.       Он вскочил на ноги, пригибаясь, преодолел расстояние до типи. Парни Кольма на конях и на своих двоих пресекали попытки людей уйти к воде, играли с ними и веселились.       Он сорвал полог из бизоньей шкуры с опаленными отверстиями от пуль. Пахло паленой шерстью и травами, корзинки, скудная мебель занималась, обе лежанки были пусты, склянки раскиданы, пучки трав под острым потолком пылали, как факелы. Робертсон с девчонкой либо мертва, либо снаружи.       Он отшатнулся от упавшего в ноги полыхающего потолка из балки и шкур. Раздался свист, перед глазами мелькнуло, что-то коснулось его груди и плеч, обманчиво легкое.       И сдавило, затягиваясь.       Он задохнулся от боли, в глазах потемнело. Его сорвало с ног, швырнуло об землю, поволокло через тела и костры мимо горящих палаток и вопящих, сцепившихся, гогочуших и воющих от ужаса людей. Перетащило через угли костра и кувыркнуло о камень. Он взвыл и потерял сознание. Очнулся, земля больше не двигалась Он не мог шевельнуться. Лассо плотно стягивало плечи, пальцы сжимали карабин.       Майка бешено задергался, вращая глазами; он был у дальнего круга палаток, за перевернутой телегой, ноги развернуты к пылающему лагерю, в огне мечутся темные силуэты, похожие на чертей. Позади сапоги ударились о землю, звякнули шпоры, пошли к нему, и он яростнее забился о путы, пытаясь дотянуться до ножа. — Ну привет, мальчик, — голос смутно знакомый. Он попытался извернуться, чтобы глянуть, и на ладонь, держащую карабин, наступили. Он зашипел, и сверху навис темный силуэт, на кулаке лассо, в другой руке широкий нож с окровавленным лезвием. — Ты, блядь, кто? — он прохрипел.       Нога исчезла с его руки, карабин дернули. Он попытался удержать его, получил удар рукояткой в висок, когда зрение вернулось, карабин лежал поодаль. — Не узнал? — вокруг туловища мотнули веревку, рывком поставили на ноги и впечатали в телегу. Майка сжал зубы, щека, плечо и правая рука врезались в сухое дерево. Вокруг них метались люди, но человек не обращал на них никакого внимания. Зеленых цветов на нем не было. Он вязал его, зыркая по сторонам. — Баба где? — Что? — он переспросил, сбитый с толку, растягивая время, соображая, что делать; было итак очевидно, что речь о Робертсон. Охотник за головами? Полицай?       Его приложили о фургон снова, ребра вспыхнули, в глазах потемнело, и он застонал, упираясь плечом, чтобы не свалиться. — Робертсон, — на ухо прошипели, — племяшка Фергуса, — снова шорох, человек осматривался. — Где она? — Ты не О’Дрисколл. Ты из парней Билли.       Его развернули, лицо парня было озорное, почти веселое. — Ага. Вы грохнули одного из наших, — в живот сунули кулак, и Майка согнулся, но его выпрямили. — Где баба?       Он понятия не имел. — Не знаю. Следовало устроить перекличку, прежде чем все тут жечь. — Шутник, — его хлопнули по плечу, снова развернули и дернули за веревку к лошади, как осла. — Дошутишь с Кольмом О’Дрисколлом.       Майка споткнулся от рывка и налетел на него плечом. Мужчина качнулся, но устоял, лицо больше не веселое, замахнулся ножом.       Звонко рявкнув, сбоку мелькнула и взметнулась вверх черная тень. Майка сжался и рядом взвыли. Его дернуло вниз вслед за веревкой, приложило о землю, в глазах вспыхнуло. — Сука! — звук удара и собачий визг.       Он развернулся; рядом барахталась собака Робертсон. Тип съездил ей по морде ножом, и она откатилась назад скуля. Он замахнулся еще, но промазал: псина, подвывая и припадая на лапу, унеслась в темноту.       Веревки парень не выпустил, петля по-прежнему сдавливала ребра, а перед глазами плыли красные круги. Майка выдохнул с присвистом и пнул типа под ребра. Тот охнул, рухнул на руки, с рыком обернулся и получил подкованной подошвой по роже. Завалился на спину, выпустив нож. Майка пнул его еще разок, на брюхе подполз ближе, нашарил в траве рукоятку, разрезал путы и вогнал лезвие заворочившемуся парню в потянувшуюся к нему ладонь.       Тот взвыл. Майка выхватил у него из кобуры на поясе пушку. Наотмашь ударил сначала по взметнувшейся здоровой руке потом по лицу. — Кольмом?! — он взревел, выдергивая нож, вдавливая ему в грудь колено и приставляя под челюсть ствол. — Кольмом?!       Парень не ответил. Кривясь от боли, он загородился изуродованной рукой, по его разбитому лицу текла кровь. Рядом с ухом просвистела пуля, выбила повыше плеча щепу из телеги. Майка обернулся, успел увидеть ужас в глазах О’Дрисколла, у которого заклинило ствол, и направил свой ему в лицо. — Ну, сука…       Он не договорил. О’Дрисколла снесло вбок. Он рухнул вместе с Робертсон, влажно булькая и царапая свое горло скрюченными пальцами, из-под которых толчками хлестала кровь. Она забралась на него, вырвала нож, снова ударила, пригвоздив к шее ладонь. Потом еще, и еще; Робертсон кричала. Крика он не слышал — кричало все вокруг, крики смешивались воедино, в ухе звенело, у него плыла голова, собаки лаяли, ему мерещился голос Смита.       Его качнуло, пару секунд он в тумане смотрел за тем, как она превращает глотку покойника в месиво.       Пришел в себя от шороха за спиной. Мальчик Билли что-то залепетал, когда он замахнулся, и свалился ничком от удара в висок.       Майка толкнул себя на ноги, и земля заходила ходуном. Он укусил себя за разбитые костяшки, чтобы не потерять сознание, пошатываясь, сделал пару шагов, сунул пушку за пояс и схватил Робертсон за плечи. Он не успел ни среагировать, ни испугаться. Нож остановился в сантиметрах от его бедра. Робертсон вытаращилась на него, зубы оскалены, лицо в крови. Пару раз она хапнула ртом воздух, и в глазах мелькнуло узнавание. Она вцепилась в его руку, и он потянул наверх.       Обхватив поперек туловища Робертсон, он оттащил ее к тележке, револьвер снова в руке. Дыхание вырывалось с хрипами, он морщился, когда в груди что-то простреливало. Поднял пистолет и бахнул, когда один из всадников проскакал слишком близко. Конь завизжал и завалился вместе с наездником в пылающий костер палатки.       Они преодолели последние шаги до фургона, и он рухнул на землю, увлекая Робертсон с собой. В темноте под телегой всполох огня выхватил искаженное ужасом, вымазанное в саже и слезах детское лицо. Дочка их главной.       Майка мимолетно ощерился: спрятала ребенка. Дура. Если девчонка заголосит, выдаст ее, их живенько порешат.       Он не стал ничего говорить — Робертсон трясло, лицо и руки ее были вымазаны в крови, любые попытки ее сейчас вразумить обречены на провал.       Собака снова возникла в поле зрения, тихо поскуливая протиснулась к девочке и пару раз лизнула ее зареванные щеки.       Эйприл рядом с ним закашлялась, коротко глянула на дрожащего ребенка, зашикала как на испуганную лошадь. Затем подняла дрожащую, измазанную в крови руку, все еще сжимающую нож, уставилась на нее, и хрипло, нервно засмеялась. — Патроны кончились, — она качнула ножом в сторону девочки и, закрыв глаза, привалилась виском к стенке фургона. Майка дернулся, а псина вякнула, когда в крышу фургона снова ударилась шальная пуля, и прижалась бочиной к Танане. Танана прижалась к собаке.       Майка сцедил проклятие. Голос Смита ему не померещился. Он звучал теперь ближе, и все равно далеко. Пытается прорваться к лагерю. Только их там человек пять; а здесь ублюдков больше дюжины.       От боли рвало грудную клетку. За их спинами происходила резня. Впереди горела трава, освещая и их, и телегу, и их, и все вокруг. Их пока не увидели. Пока. Еще пара всадников пронеслась мимо, паля в воздух, волоча за собой чье-то тело. Он смотрел на холмы, с которых ублюдки и пришли, видел следы копыт. Слишком открытые, чтобы по ним бежать. Их никто не видел, но они сидели в аккурат там, откуда не было выхода.       Майка откинул барабан. Четыре полные каморы. Он с присвистом выдохнул, перевел взгляд на лежащее поодаль тело. Из-под телеги поддувало. Он повернулся к Эйприл. Она пыталась отдышаться. — Вот, — он вытащил из барабана и сунул ей в ладонь пару патронов; Робертсон моргнула, сдвинула брови, — залезь под телегу… Смит поднимет шумиху. Беги к воде или к лесу. У тебя будет один шанс, если полезут. Не получится…       Она полоснула по нему таким взглядом, будто нож сейчас всадят уже ему в глотку. — Мы выберемся, — она наскоро вытерла лезвие о штанину, сунула его в ножны, вытащила револьвер Кольма, отбросила барабан. — Я хотела это сказать, там, у озера. Если бы не… — она осеклась, запихав патроны в каморы, ощерилась, и посмотрела не него исподлобья. — Все, блядь, получится. Другого выбора нет.       Он замешкался, мысли вяло ворочались в голове. Потом рассмеялся. — Конечно. Под телегу, Эйприл. Не высовывайся. Вторую пулю… если нас всех перебьют, она для тебя. Поняла?       Он сжал ее колено и поставил на место барабан; она открыла рот, осеклась, кивнула и полезла под телегу. Он оттолкнулся и встал на ноги.