Часть 1

      Мои пальцы сжимаются на холодном фаянсе раковины. Кап, кап, кап, кап. Монотонный вымораживающий звук падающих капель вкручивается в мозг, заставляя встряхивать головой. Я поднимаю голову, перед глазами запотевшая поверхность зеркала, едва видная в тусклом свете единственной слабой лампочки. После ранения меня раздражает яркий свет, поэтому я убрала почти все его источники из своей комнаты, превратив ее почти в логово вампира. Я протягиваю руку и провожу ею по гладкой зеркальной поверхности, стирая капельки конденсата и почти вплотную приближая к ней лицо. С болезненным упорством всматриваюсь в отражение. Правильные черты, обрамленные рыжевато-каштановыми волосами, зеленые глаза, пухлые губы. Красивое лицо, приятное. Чужое...       Я смотрю на него каждый долбанный день, и каждый день надеюсь на озарение, на какую-то вспышку в голове, которая заставит меня вспомнить. Шрам на виске зудит, и я непроизвольно тру его пальцами, мерзкое ощущение, как будто под кожей шевелят лапками насекомые. Тонкая выпуклая линия, слегка более темная, чем остальная кожа, показывающая как близко я была от смерти, когда пуля прошла вскользь по моему черепу, оставив после себя контузию, болезненные мигрени и амнезию.       Врачи в госпитале диагностировали мне диссоциативную генерализованную амнезию, так как у меня полностью сохранились знания и навыки своей профессиональной деятельности. То есть, я осознавала, что была солдатом, с легкостью управлялась с оружием, и мое тело прекрасно помнило все приемы рукопашного боя. Но я совершенно нихрена не могла воспроизвести из того, что касалось моей личности, биографии, друзей и... парня.       Да, как оказалось, у меня был парень, и мы встречались более двух лет. Мой сослуживец, напарник. Хоранги. Ким Хон Джин. Высокий мускулистый идеал, сочетание обаяния и ходячего тестостерона, печальные карие глаза с характерным азиатским разрезом. Проблема в том, что он стал для меня незнакомцем, и поначалу я просто физически не могла заставить себя остаться с ним и играть в любовь, потому что я не помнила его. Ни первого поцелуя, ни всех последующих, ни теплых обьятий вечерами под пледом, ни нежностей, нешептанных на ушко по утрам, ни горячего секса и милой близости. Как будто кто-то взял в руки ластик и стер всю историю, написанную нами.       Он не настаивал. Я помню первую яркую вспышку боли и непонимания в его глазах, когда он взял меня за руку в палате, приближая ее к своим губам, а я ее отдернула и спросила: "Кто ты?". После того, как меня выписали из госпиталя, мы поговорили. Тяжелый, сложный разговор, и слова, что камнями оседали внутри нас, затягивая на дно горького осознания. Осознания того, что все не будет как прежде. Мне стало его жаль, а еще я до чертиков разозлилась на себя, понимая, что выбрасываю в мусор два года своей жизни, словно скомканный фантик от конфеты. За что-то же я полюбила его, посчитала своим мужчиной, тем самым, единственным, так почему сейчас ни малейшего проблеска чувств, хоть какого-нибудь крошечного воспоминания, только странный противный самой себе протест и зарождающаяся паника.       И тогда я подумала, что мне нужно время, моя психика прийдет в себя, и все обязательно наладится. Я хотела попробовать начать все заново, даже если в конце концов и не вспомню ничего. Но то, как я замирала в ступоре, когда он касался меня, или по инерции наклонялся поцеловать, а я отшатывалась, и он тут же отворачивался, пряча лицо, не желая показывать мне, что я причиняю ему боль, и говоря, что все нормально, это все убивало меня, словно я находилась в страшном сне, непрекращающемся кошмаре, от которого никак не могла проснуться.       Я не хотела больше его мучить, нам двоим нужно было отпустить это и жить дальше уже не вместе, ради его благополучия и моего. Так я сказала себе, и четко следовала плану, который осложнялся только тем, что мы вдвоем продолжали работать в КорТак. Будучи упорной девушкой, я добилась того, что нас не ставили в одну команду и мы практически перестали пересекаться на миссиях. Я знала, что Хоранги злится, он понимал, что я не виновата в своем состоянии, но не понимал, почему я перестала пытаться. Он не показывал этого в открытую, но пару раз я ловила на себе его гневные взгляды, и начинала злиться сама, еще больше убеждаясь в том, что поступаю правильно. Мы варились в состоянии обиды и холодной войны, и нам не стоило работать вместе.       Да и по большому счету, теперь я предпочитала в основном одиночные миссии, и сосредоточилась на разведке, потому что мне было сложно общаться с людьми, которых я раньше знала, и осознавать, что я их совсем не понимаю сейчас. Не могу поддержать характерные шуточки, не знаю странных прозвищ и этих особенных фраз, которыми постоянно перебрасываются друзья между собой, и чувствую себя при этом полной дурой.       Нет, одиночные миссии, это отлично, то, что мне нужно сейчас. Говорю я себе и умываю разгоряченное глупыми ненужными мыслями лицо под краном. Завязываю волосы в тугой пучок на затылке и возвращаюсь в комнату, чтобы одеться. Униформа уже ждет на кровати, и я натягиваю на себя штаны и куртку из плотной ткани серого цвета, проводя рукой по нашивкам на предплечье - эмблема КорТака и ниже моя личная, с мордой лисицы. Этого я тоже не помнила, логически предположила, когда увидела в первый раз, что это отсылка к моей фамилии, и не стала убирать.       Выхожу, направляясь практически через всю базу в комнату совещаний, что находится в другом корпусе. И еще не доходя до нее слышу раздражающе громкие мотивы регги, а остановившись в дверном проеме усмехаюсь, наблюдая за огромной фигурой чернокожего здоровяка, бицепс которого точно толще моей шеи, что чертит что-то на карте, разложенной на столе, и качает головой в такт музыке, подпевая себе под нос гнусавым голосом. Ноги, обтянутые брюками цвета хаки, притопывают в такт, мощный торс в майке раскачивается из стороны в сторону, и я прыскаю в кулак, пытаясь сдержать смех, а потом подхожу тихо со спины и тыкаю его в бока пальцами, одновременно выкрикивая:       — Бу!       Он подпрыгивает и оборачивается, и видя мое довольное лицо, упирает руки в бедра. В уголках его глаз собираются морщинки, когда он, явно сдерживая улыбку, говорит притворно строгим тоном:       — Когда-нибудь я отшлепаю тебя по заднице за такие шуточки, Фокси.       — Держи свои огромные ручищи при себе, Хатч, — посмеиваюсь я. — И вообще, не Фокси, а сержант Дайана Фокс.       — Фу-ты ну-ты, детка-конфетка, — фыркает он. — Сейчас перенесу точку сбора, и будешь пилить от объекта лишние пару миль своими самодовольными сержантскими ножками.       Я смеюсь и толкаю его в плечо. Хатч единственный на базе, с кем я так сдружилась после ранения, причем до этого, как он говорит, мы толком и не общались. Я не знаю, почему потянулась к этому здоровяку, но однажды, когда я сидела одна после очередной миссии, он просто подошел и молча протянул мне фляжку с виски. А когда я взяла ее, и сказала, что абсолютно его не помню и у меня амнезия, чтобы сразу избежать неловкостей, он рассмеялся и прогудел своим низким голосом: "Ну и хорошо, значит не вспомнишь и то, как я лапал тебя за задницу после вечеринки у Акселя, и не надаешь мне по роже." Я чуть не поперхнулась виски и вытаращилась на него в изумлении, а потом разглядела в глубине его темных глаз добрые смешинки, и мы заржали, как сумасшедшие, и просидели пол ночи выпивая и болтая ни о чем. После чего я частенько просила его быть моим связным, и он соглашался, хотя больше любил работать в поле.       — Давай снаряжайся и смотри сюда, — Хатч кивает на экипировку, которую он уже заботливо притащил из оружейной, и я начинаю натягивать бронежилет и маску, заглядывая в карту, на которой он проложил маршрут.       — Я подброшу вот сюда. Это ближайшая безопасная точка. Потом уеду, и тебе придется пройти через лес до вот этой позиции. — его палец прочерчивает маршрут на карте, и я согласно киваю. — Поставишь пару камер по периметру, а на вот этих складах установишь взрывчатку. Отвлечем гаденышей, когда наши пойдут на штурм. Сделаешь дело и свяжешься со мной, я приеду и подберу тебя в точке сбора. Ну может придется немного подождать. Окей?       — Окей, — киваю я, засовывая в кобуру пистолеты и запасные магазины к ним, и поднимая рюкзак со взрывчаткой. — Мы готовили эту операцию долго и тщательно. Не нервничай.       Вижу, как он мнется, отводя глаза и потирая пальцами переносицу, хмурю брови, дергая его за руку и тяну:       — Ха-а-атч, что такое?       — Нет, сестренка, я не буду тем, кто отправится к Иисусу, сказав тебе, что случилось. — он опускает свои огромные ручищи мне на плечи и целует меня в лоб, а потом разворачивает к двери. — Пойдем, бонита, пора выдвигаться.       Хатч отбирает у меня рюкзак и закидывает на плечо, шагая по коридору, а я иду за ним, подозрительно щурясь. В груди начинает скрести беспокойство, и когда мы выходим на парковку и я вижу возле машины высокую мужскую фигуру в черной униформе и полной боевой экипировке, то замираю как вкопанная, смачно цедя сквозь зубы:       — Еб же ж твою мать...       Слышу над ухом смешок и бросаю на Хатча убийственный взгляд, заставляющий его мгновенно заткнуться.       — Он тут не при чем, как и я, — говорит здоровяк, поднимая руки ладонями вперед. — Командование решило, что в данной операции тебе необходима будет поддержка, а он единственный, кто не задействован в штурме.       — Да ладно, и почему это? — зло шепчу я, бросая взгляды на Хоранги. — А вообще, плевать. Мог бы сам пойти вместо него!       — Не с моими габаритами. Я там ни в одну щель не пролезу. И если хочешь знать, он только восстановился после ранения. На штурм ему запретили идти, но разрешили прикрывать твой зад.       Я чувствую, как уши опаляет жаром и мне становится стыдно, просто отлично что я в маске, и никто не видит моего покрасневшего лица. Он был ранен, а я чуть не набросилась на него, как глупая дура. Вздыхаю, и подхожу к машине, смотря прямо перед собой, хорошо, что я едва достаю ему до груди и могу не смотреть в глаза. Секундное молчание повисает вокруг, как плотный тяжелый полог, давящий на уши, а потом он произносит:       — Дайана.       — Хоранги. — отвечаю я вымученно спокойным тоном, и слышу, как он вздыхает.       — Я не...       — Все в порядке, — перебиваю его и залезаю на заднее сиденье в машину, где уже умостился за рулем Хатч.       Хоранги садится рядом, и наши колени соприкасаются. Я сглатываю и подавляю желание дернуться, потому что знаю, что это только еще больше накалит обстановку между нами. И я наверное схожу с ума, потому что чувствую, как от колена вверх по моему бедру ползут мурашки, и я поеживаюсь, а Хатч говорит, взглянув в зеркало заднего вида:       — Сквозняк, бонита? Прикрой окошко.       Я закатываю глаза, придушила бы гада. Бросаю взгляд на Хоранги, вижу, что он сидит отвернувшись и смотря в окно, и немного расслабляюсь, быстро показав Хатчу средний палец. Здоровяк беззвучно смеется, тряся широкими плечами, и я жалею, что не могу его чем-нибудь стукнуть. Мы едем молча, все слова сказаны, я уверена, что Хатч проинструктировал Хоранги и объяснил ему все до мельчайших подробностей о деталях операции. Поэтому я со спокойной душой молчу и пялюсь в окно, пока машина скачет по ямам грунтовой дороги, объездными путями подбираясь к объекту.       Пока мы добираемся до точки высадки, опускаются сумерки, я еще раз прокручиваю в голове маршрут, мое ориентирование на местности всегда было отличным, словно внутри у меня срабатывал встроенный компас, и я не переживала, что заблужусь. Мы высаживаемся из машины, и Хоранги молча оттесняет меня от рюкзака, закидывая его себе на плечо. Я закатываю глаза, с выражением на лице ясно говорящим "да вы издеваетесь", и Хатч фыркает, а потом высовывается из окна, бросая саркастичное:       — Адиос, голубки. — и укатывает прочь, оставляя нас перед лесным массивом.       Я переступаю с ноги на ногу и бросаю на Хоранги быстрый взгляд. Он как обычно в своей маске и шлеме, который кидает тень на его лицо, и я не могу рассмотреть даже его глаз, хотя почти физически ощущаю, как он сканирует меня взглядом. Я прокашливаюсь, так как горло внезапно пересохло, и махаю рукой в сторону леса, говоря:       — Нам туда.       Вижу, как он кивает, и начинаю идти, вцепившись двумя руками в бронежилет, как будто это поможет мне удержаться в здравом рассудке. Я не понимаю, что поменялось во мне, но испытываю странное зудящее чувство внутри себя, когда слышу за спиной его дыхание и ощущаю, как меня накрывает его аурой. Это просто раздражение, мы же злились друг на друга, мне напряжно находиться в его обществе, вот и все — пытаюсь убедить я себя, но получается с трудом. Я шагаю, треща ветками под ногами, погруженная в свои мысли, и Хоранги, который тихо идет сзади, вскоре раздраженно вздыхает.       — Я не пойму, ты что на прогулке в парке? Может уже сосредоточишься и будешь передвигаться тише, а не топать как слон? — шипит он, и я чувствую, как у меня леденеют щеки, когда кровь из-за вспышки злости отливает от лица.       — Может уже заткнешься и будешь идти молча? — огрызаюсь я, но беру себя в руки, и начинаю смотреть, куда ступаю.       Напряжение между нами растет, словно снежная лавина, готовая обрушиться и похоронить под собой все, до чего дотянется. Я скриплю зубами, не понимая, с чего вообще так сильно злюсь, какая-то иррациональная чушь, но не могу успокоиться, и мое гневное сопение слышно наверное на несколько метров вперед. Хоранги зло отбрасывает ногой в сторону ветку, попавшуюся на пути, и бросает мне в спину:       — Очень взрослое поведение, Дайана. Ты стала такой невыносимой сучкой, но хоть ты и бесишь меня до дрожи, я все равно буду тебя защищать, даже против твоей воли.       — Охренел, Хоранги? — я кошусь на него, не понимая, что раздражает меня больше.       То, что он назвал меня сучкой, или то, что ни к чему ляпнул про эту защиту. Он фыркает и я суживаю глаза.       — Нет, не охренел. Я понимаю, что ты не помнишь, что мы любили друг друга, но то, что ты этого не помнишь, не значит, что этого не было. Я то помню. И буду тебя оберегать, даже если тебе это не нравится.       — И с чего ты взял, мистер Высокомерие, что я нуждаюсь в твоей защите? — мой голос пропитан язвительностью, но когда он отвечает, я понимаю, что по части едкости он вполне может дать мне фору.       — Потому что ты ведешь себя как маленький ребенок. Мы продвигаемся к вражеской базе, где нас могут засечь в любой момент, а ты только сопишь, как злая хомячиха, и не можешь взять себя в руки.       — Хомячиха?! Ах ты тигр недоделанный. — меня аж подбрасывает от его наглости, и я резко разворачиваюсь к нему, не замечая, как моя нога попадает в углубление на дороге и я заваливаюсь навзничь.       Я не ударяюсь головой об землю только потому, что Хоранги подхватывает меня, и когда мы падаем, просовывает руку мне под затылок. Его тело придавливает меня сверху, и мое сердце колотится в бешеном ритме от стресса ситуации. Лесной запах земли и прелых листьев смешивается с его запахом, горького шоколада и табака, и я судорожно вздыхаю, видя как расширяются его зрачки, почти затапливая радужку, и он хватает меня за лямки бронежилета, притягивая мое лицо еще ближе к своему, и шепча зло:       — Ты хоть представляешь себе, Дайана, что я чувствовал, когда прижимал к себе твою окровавленную голову, думая, что ты погибла от той пули? Или что почувствовал, когда ты не узнала меня в госпитале? Перестань, блядь, вести себя, как самовлюбленная стерва, и давай сосредоточимся на миссии.       Я судорожно сглатываю, меня словно обдает ледяной водой от смеси эмоций: стыда, жалости и раздражения. И чего-то еще, непонятного, скрытого глубоко внутри меня, странного и первобытного. Я аккуратно обхватываю его ладони и отрываю их от своего бронежилета, а затем елозю по земле, сдвигаясь в сторону от его тела, и он вздыхает и встает, подавая мне руку, чтобы помочь подняться. Я включаю свой разум, хоть это и кажется сложным. Я понимаю, что он прав, на сто процентов, во всем, что он сказал, и обхватываю рукой его ладонь, после чего он рывком поднимает меня с земли. Мы отряхиваем одежду от налипших листьев и я говорю, косясь в его сторону:       — Давай просто пойдем туда и выполним задание, окей? И обещаю, что перестану сопеть, как хомячиха.       Я не вижу этого за его маской, но точно знаю, что он улыбается, и его голос смягчается, когда он отвечает:       — Окей.       Мы идем дальше, и я наконец-то успокаиваюсь, как будто эта вспышка раздражения между нами смогла утихомирить шторм внутри меня. Хоранги молчит, я тоже, но это комфортное молчание, совсем не такое, как было вначале. Мы подходим к вражеской базе в сгущающейся темноте позднего вечера, и это играет нам на руку. Я выбираю пару точек, на которых хочу установить камеры, что помогут координационному штабу скорректировать действия наших ребят при штурме. Быстро справляюсь с этой задачей, пока Хоранги следит, чтобы нас не засекли патрули, и мы выдвигаемся к складам в дальней части базы. Лунный свет и фонари по периметру в сочетании с ночным мраком создают многочисленные островки густой темени, что позволяет нам передвигаться незамеченными довольно успешно.       — Эй, Хори... — тяну я тихо, рассматривая кирпичную стену. Замечаю краем глаза, как он вздрагивает, и тут же напрягаюсь. — Что не так?       — Ничего... — он молчит мгновение, прежде чем качнуть головой и прошептать. — Ты раньше называла меня так. До амнезии. И впервые назвала так после нее...       — Ну... — его слова выбивают меня из колеи. — Ну, наверное это удобно. Не говорить же все время "Хоранги". Нужно было выбирать позывной покороче.       Слышу тихий смешок из-под его маски и качаю головой.       — Не вижу ничего смешного. Давай, подсади меня. Установлю взрывчатку повыше. Вон там, за вентиляционным отверстием. Там ее будет сложнее обнаружить.       — А ты не ищешь легких путей, Дайана, да? — он хмыкает, подходя ко мне вплотную, и обхватывает руками за талию, с легкостью поднимая вверх.       Я правда просто хотела как можно лучше спрятать заряды, и могу поклясться всем, чем угодно, что даже не думала о последствиях. Но его пальцы сжимаются на моем животе, он поднимает меня еще выше, прислоняя ягодицами к его плечу, и обнимая рукой вокруг бедер, придавая мне устойчивости, пока я упираюсь ногами в стену, и я судорожно выдыхаю, чувствуя, как на лбу выступает испарина и впитывается в ткань маски. Я ощущаю прикосновение к его телу так отчетливо и остро, что начинаю ерзать, кусая губы, и Хоранги шипит, сжимая еще сильнее.       — Что ты там вертишся? Установи уже чертов заряд и слезай, блять.       Я кошусь вниз, замечая, как сверкают его глаза в лунном свете. От злости, ну точно же от злости, твержу я как мантру, начиная прикреплять взрывчатку к стене. Несколько минут и тихих матов сквозь зубы, и я говорю ему:       — Все, спускай меня.       Он ослабляет хватку на моих бедрах, и я сползаю по его телу на землю, слыша тихий стон за спиной.       — Тебе больно? Нужно было сказать, что тебе тяжело держать меня после твоего ранения. — я говорю, лишь бы не молчать, явную глупость, и его тон нарочито спокойный, когда он отвечает, отворачивая голову в сторону.       — Нет, все в порядке. Ты легкая.       — Можем возвращаться... — начинаю я и замираю, слыша приближающиеся шаги и разговор двух двигающихся к складу солдат.       Мгновение на обдумывание ситуации, я понимаю, что у нас фактор неожиданности, и мы с легкостью справимся с ними, но обнаружение противником трупов на своей территории чревато провалом операции. И видя, как рука Хоранги тянется к ножу на бедре, я хватаю его, сжав в ладонях края бронежилета, и толкаю к дальней стене за какие-то ящики, наваленные беспорядочной кучей и отбрасывающие плотную тень. Мое тело придавливает его к кирпичной кладке, я прижимаю ладонь к его рту, чтобы он молчал, сердце стучит, как сумасшедшее. От опасности, ну точно же от опасности, повторяю я, всматриваясь в его глаза, которые не отрываются от моих.       Мы так близко, что даже в темноте я могу рассмотреть орехово-карие радужки с золотистыми вкраплениями. На нем чертова маска, на мне перчатки, но и через слои ткани я ощущаю его губы своей рукой так остро, что у меня печет кожа на ладони, а пальцы колет, как будто иголками. Воздух царапает мое пересохшее горло, и мне кажется, что вокруг меня искрит пространство, когда я медленно погружаюсь в водоворот его взгляда, не в силах даже пошевелиться. Рука Хоранги обхватывает мое запястье, и он тянет мою ладонь вниз, говоря:       — Они ушли, Дайана, давай убираться отсюда.