Шрам.

Веки поднимаются подобно тяжёлым чугунным воротам—невыносимо. Тело вновь бьёт крупная дрожь, отчего мужчина лишь морщится, пытаясь поудобнее устроиться на кресле, на котором и провёл эту ночь. А может, и день тоже—часов в коморке универсамовской тренажорки не имелось, негоже ведь для пацанов времени жалеть, а значит и следить за ним ни к чему. А Кащею за ним следить тем более не нужно, спешить некуда. Никто не ждёт, никто не ищет. Голова раскалывается, но он уже привык. Сквозь туман отходняка едва пробиваются очертания помещения, и где этот чёртов чайник? А он стоит, умостившись на деревянной табуретке, которую мужчина, по закону подлости, почти сразу задевает ногой, опрокидывая на бетонный пол. Неприятный грохот эмалированного сосуда лишь сильнее раздражает сознание Кащея, заставляя выругаться во весь голос. Взгляд цепляется за выросший в дверном проёме хрупкий силуэт. Темноволосая девчушка недовольно хмурит брови, теребя рукав тёмной дублёнки. —Аделя, душа моя...—хриплый голос сопровождается пьяной улыбкой, расплывающейся на мужском лице. Руки уже тянутся к вошедшей, однако та резко отступает назад, отскакивая, точно от огня. —Я пришла по поводу Альберта.—заметив явно наигранное недоумение старшего, Салихова раздражённо закатила глаза—Лампы. —Что-то случилось, душа моя?—мужчина вновь беспечно улыбнулся, доставая из кармана изрядно помятую пачку «Marlboro».—Парнишка с улицей, под защитой ходит. Мужиком вырастет.—огонек от спички, чиркнувшей о бок коробка́, на секунду отблеснул в глазах мужчины, которые казались почти чёрными. Зрачки в очередной раз закрывали радужку, превращая глаза Кащея в две чёрные дыры. —Как вы вообще могли втянуть его в это? Ему ведь всего двенадцать!—девушка поджала губы, отводя взгляд голубых глаз в сторону. Смотреть на то, во что превратился некогда улыбчивый и весёлый Рауф, которого Аделя заприметила ещё когда они оба учились классе так в седьмом, было просто невозможно. Стоило ему лишь связаться с улицей, как уже привычный Салиховой парнишка, ставший для неё не только близким другом, но и первой любовью, с головой провалился в эту пучину. А сама девчонка избегать его стала. Боялась. Боялась до ужаса. И вот она, впервые за последние четыре года, самовольно к нему пришла. За братишку ещё страшнее было—маленький ведь совсем. —Ну как же. Он пришёл, изъявил желание пришиться.—мужчина выдохнул едкий дым прямо в лицо шатенки, которая слегка закашлялась.—Встал с парнем нашим. Не орал, не рыпался. Вот и взяли.—разум хоть и стал проясняться, но замыленный взгляд Кащея так и не уловил на лице девушки смесь всевозможных эмоций, среди которых доминировала лишь одна—отвращение. Самое искренне отвращение, которое только можно было представить. —Во что же ты превратился, Рауф...—девушка уходит так же быстро и неожиданно, как появляется, отчего раздраженный мужчина успевает только крикнуть вслед что-то неразборчивое. Сил обдумывать её слова не было, но внутри что-то неприятно зашевелилось. Первая встреча за четыре года и вот так? Неужто не скучала совсем?

***

—Ада, я гулять!—мальчишка ураганом пронёсся в коридор, уже собираясь ухватить с вешалки свою куртку, однако крючок пустовал. —Ты никуда не пойдёшь.—девушка неспешным шагом вышла в коридор, прислоняясь плечом к дверному косяку.—И так весь разукрашенный. Что отец скажет, когда из командировки вернётся? Что я тебя тут мучала? —Да ладно тебе...—Салихов обиженно надулся, смотря на старшую «щенячьими глазками» и надеясь вновь получить прощение сестры уже привычным методом, однако та была неприклонна.—Где куртка моя хоть?—но девушка лишь пожала плечами, удаляясь назад в комнату. Младший недовольно пнул ногой стоящий в углу стульчик, тут же морщась от неприятной боли. Обижаться долго Аделя точно не будет, Алик это уже давно понял. Надо только подождать. А обижаться долго она действительно не смогла. Братишка из всех сил выслуживался перед старшей—то чай заварит свежий, чуть чайник не спалив, то печенье сделать решит, в итоге измазав всю кухню в тесте. А Салихова злиться на него не может, старается ведь. —Ходаем...—шатенка устало выдыхает, обводя взглядом залитую выкипевшей манкой плиту.—Ты чего наворотил, повар?—но младший лишь глаза в сторону отводит, бурча что-то невнятное.—Иди давай. В магазин сходишь.—Аделя быстро пихнула в руку Алика сложенную вдвое бумажку с списком, протягивая купюру и пару монет. Заметив в глазах младшего хитрый блеск, девушка мигом добавила—У тебя ровно двадцать минут. Сдачу лично пересчитаю, вперёд. В твоих же интересах без косяков все сделать, иначе на Новый Год будешь давиться хлебной горбушкой!

***

—А вот и наш герой. Чего на сборы не приходим?—Салихов дёргается, вслушиваясь в хриплый голос старшего над ухом. Дальше идти не решается, отвечать надо. Мальчишка неспешно поворачивается, глазами темными моргая, а перед ним возвышается парнишка кудрявый, руки в карманы кожаной импортной куртки засунув. —Я это...—но старший слушать не собирается, усмехаясь, мол «сейчас отвечать будешь», да рукава слегка закатывая, а Алик к новому удару уже готовится морально, да крикам сестры. Вот и сходил в магазин. —Эт чё тут за самосуд, а, Турбо?—на детское плечо крепкая рука ложится, отчего парнишке лишь страшнее становится, Кащея даже «всемогущий» в глазах Алика Турбо боялся всегда. Из дальнейшего разговора Салихов уловит лишь хриплое «Я сам с ним поговорю, чешите отсюда.». Ещё лучше. Однако Кащей кулаками махать не спешит, перед Альбертом присаживаясь.—Ну, Лампа, рассказывай. —Меня это, сестра не пустила...Я хотел, правда, но она даже куртку спрятала, а сама аж на дыбы!!—затараторил младший. Другим он может и не сказал бы, что не выпустили, засмеют ведь. Только вот Кащею врать было попросту опасно, всё равно поймёт. —Аделька, значит...—мужчина усмехнулся, откапывая в памяти помутненные алкоголем да чернушкой воспоминания о недавнем разговоре с сестрой его старшей. За малого переживает. И на кой ему за скорлупу эту вступаться? Наверное, по старой дружбе. Он и сам не знает.—Ну слушай сюда, малой. С сеструхой я твоей переговорю, но ты без косяков, а то лампа то у нас разбитая будет.—мужчина как-то неуклюже потрепал мальца по голове, сбивая с места шапку «петушок», да подтолкнул того в плечо так, что Альберт чуть не пропахал лёд носом. С детьми общаться Кащей не умел, а к чему церемониться? Мужчин растить надо, а не чушпанов. Так считал он, а остальное для него было уже не важно.

***

Сигаретный дым сизым облаком вздымается в морозный воздух, а кофейные глаза всё в дверь подъездную всматриваются. И та наконец открывается, выпуская на улицу уже знакомую фигурку. Темноволосая в шубку укутывается посильнее, платок на голове поправляя. При параде вся, нарядилась, точно только что с обложки какой сошла. —И куда же спешит такая красота на ночь глядя?—Кащей в улыбке расплывается, глаза хитро щуря. В кудрях тёмных уже уймы снежинок скопились, но мороза совершенно не чувствуется. Он сегодня не пил даже, разговор ведь серьезный намечается. Но девушка на него волком смотрит, бровки тонкие хмуря, да сумку к груди прижимая.—Да не обижу, не боись. Неужто вообще не скучала по мне? Дай обниму хоть.—мужчина руки вперёд вытягивает, попутно сигарету на половину скуренную отбрасывая, но Аделя лишь шаг в сторону делает, от него отдаляясь. —Чего надо? Я спешу.—девушка взгляда не отрывает, прямиком в глаза тёмные врезаясь. Кащей этот взгляд всегда любил. Прямой, резкий, в душе копающийся, на океан ледяной похожий. Только вот в душе этой нет больше ничего, темнота сплошная. —Ну-ну, мәхәббәтем. Не горячись.—Кащей вновь как кот сытый улыбается, наблюдая, как лицо девушки от слов его меняется. Только вот если раньше она от «прозвища» такого румянцем заливалась, теперь лишь губы кривила, взгляд отводя. Разговор прерывает громкий сигнал машины, отчего темноволосый морщится недовольно, в сторону автомобиля поворачиваясь, да рукой кожаный плащ поправляя.—Слышь, езжай отсюда! Не видишь, люди разговаривают?—однако, к удивлению Рауфа, Ада лишь взгляд косой на него бросает, да в сторону машины шагает. Кажется, чёрная волга? Нехило. Сказать он не успевает ничего. Видит лишь как Салихова в автомобиль запрыгивает, оставляя на щеке водителя поцелуй, а рука сама в кулак сжимается. И почему ему не плевать? У него кукол таких на каждый день недели, упёрлась она ему? Да только вот первую любовь свою Рауф забыть не в силах. Помнит, как пришился, чтоб защищать ту самую голубоглазую девчонку из параллели. А она шарахаться от него по углам стала. Встреч избегать, а потом и вовсе пропала куда-то. Младшего её он сразу узнал, когда на сборах увидел. Похож чем-то, глаза другие только. Тёмные. А у неё на небо похожие. И вновь пропахшая спиртом и сигаретами каморка отделяется от общей части базы универсамовской хлипкой дверью. Люду в этот раз Кащей выпроводил. Желания «заполнять» пустоту не было. И чего он так зациклился? Ну живёт себе своей жизнью девчонка, пусть живёт. Всё лучше, чем с тем, в кого он превратился. Но шрам на сердце ноющий всё болит, о прошлом напоминая. Взгляд шарится по столу и полкам, заветной дозы не видно. Рука к бутылке тянется, но та абсолютно пуста. Раздражение верх берёт и стекло с силой в стену попадает, на осколки разлетаясь. Тошно. Пусто. Одиноко. И никакая вафлерша одиночество это не заполнит. Всё не то. С ней по другому было, только вот он сам всё потерял. Безнадёжно и окончательно. Проебал с концами всё своё счастье.

Эта комната — гроб для моего одиночества.