Ты не считаешь.

Домой Ада вернётся лишь спустя два часа, громко хлопая дверью и раздражённо сбрасывая дублёнку на небольшой стульчик в прихожей. Альберт из комнаты выбегает точно пуля—заждался сестру, уже волноваться начал, ведь стрелка часов уже за полночь перевалила. Старшая раздражённо брови хмурит, под нос что-то бормоча и с глаз украдкой остатки слёз смахивая. —Чего не спишь, милюзга? —стараясь скрыть собственное разочарование в чём-то, а может, и в ком-то, произносит Салихова, кидая на младшего суровый взгляд.—Время уже не детское, быстро в кровать! —но младший уходить не спешил, совершенно неожиданно прижимаясь к сестре с объятиями. —Я волновался…—жалобно всхлипнул парнишка, пряча лицо в пушистом свитере Адели, отчего та ошарашенно выпучила глаза, затем улыбаясь и гладя младшего по голове. —Так, без этих телячьих нежностей! Всё хорошо, видишь? —девушка натянуто улыбнулась, хлопая Алика по плечу и отправляя спать. Лишь когда братишка мирно засопит под теплым одеялом, она наконец даст волю чувствам. Сегодня её некогда горячо любимый молодой человек принял решение расстаться. Оно и правильно, оба остыли, но отчего-то было безумно больно. Вроде и сама понимала, что любви к этому человеку не питает совсем одна зависимость осталась. А зависимость, как оказалось, ещё больнее ранит. Это Салихова поняла ещё долгие четыре года назад. Форточка, неприятно скрипя, отворилась, впуская в тесную кухню морозный воздух, которого Аделя, кажется, совсем не почувствовала. Измятая пачка мигом показалась из кармана домашних треников и шатенка с раздражением отметила—сигарета осталась последняя. Дурная привычка, пагубная, но после смерти матери стала единственной отдушиной. Сначала шестнадцатилетней Аде казалось, что от одной сигареты ничего не будет—только боль затушит. А потом всякий раз подавленное состояние табаком горьким гасилось. Зря она тогда на пачку отцовскую позарилась, а теперь и сделать с собой не могла ничего. Так уже девять лет девушка за свою слабовольность и расплачивалась. Школу, универ закончила, медсестрой устроилась. Одну зависимость в лице Рауфа чернявого поборола, а от табака отказаться не смогла. Хотя, насчет первой зависимости тоже остались огромные вопросы. Салихова всё ещё помнит его ошарашенный взгляд этим вечером. Может, стоило поговорить? Нет, не стоило. Девушка мотнула головой, словно отгоняя от себя кажущиеся «неправильными» мысли, вновь вдыхая табачный дым. Последняя встреча с, тогда уже Кащеем, сама собой всплывает в девичьей памяти. «Сумерки уже давно сгустились над улицами Казани, предоставляя свободу холодному лунному свету, отражающемуся от снежных кристаллов. Шатенка неспешно шагала по улице, спеша домой к восьмилетнему братишке, который на время отъезда отца остался на её совести. Резкий свист за спиной заставил дёрнуться, ускоряя шаг, но смешки позади стали лишь громче. —Куда спешим, красавица? —высокий белобрысый амбал вырос перед голубоглазой подобно церберу, окидывая девушку взглядом. Совершенно точно ищет, чем позариться. Сердце в груди застучало с запредельной скоростью, когда по бокам выросли ещё два силуэта. —Сумочку так не держи. Ревизию проведём, мадам. И конфискуем всё ценное. —загоготал верзила, нагло смотря на почти мертвенно-бледную Аделю. Она бы и отдала эту несчастную сумку, чёрт с ней, лишь бы домой живой добраться, братишка ждёт всё-таки…Но позади ещё один голос послышался, до боли знакомый, врезающийся в слух острыми иглами. Рауф. —Девушек не по понятиям трогать, парни, ай-ай-ай. —мужчина вышел вперёд, как бы заслоняя Аду собой. Девушка лишь украдкой поглядывала на его силуэт. Возмужал, высокий стал. Поменялся. Наглецы же, к удивлению, препираться не стали, заверив «Кащея», что он всё совершенно неправильно понял и мгновенно ретировавшись. —Теперь Кащей, значит…—подала голос шатенка, затем замечая, как вздрогнул мужчина, неспешно оборачиваясь, а затем пробегаясь затуманенным взглядом по девушке. —Аделя…Сколько лет сколько зим—улыбнулся темноволосый, раскидывая руки по сторонам. —Негоже такой красе в одиночестве по темноте шастать, негоже. Чего от меня бегала? —но девушка промолчала, вновь изучая его пристальным взглядом. Всё ещё боялась. Ещё в школе, прознав, что Рауф с «улицей» связался, избегать его стала. Сначала, конечно, отговорить пыталась, а потом сдалась. Может зря, может не стоило, но Ада знала: такие знакомства до добра не доводят, только до гроба. А потому в тот день девушка быстро и молча убежала, даже не поблагодарив своего спасителя и не заметив, что пара тёмных глаз ещё долго прожигала непонимающим взглядом её хрупкий удаляющийся силуэт. А он всё не мог додуматься, где ж он так провалился, что напугал её. Ту, которую хотел сберечь. С тех пор они и не пересекались больше, до той встречи в качалке. А на все воля судьбы-злодейки. И он в это верил.» Бросив в окно докуренный бычок, Ада медленно прикрыла форточку, неспешно двигаясь к выходу с кухни. Благо, этот день был выходным, а значит, можно было поспать и до обеда. Правда уснуть не выйдет ещё долго—мысли то и дело будут метаться от Кащея к горькому вкусу табака. Наверное, они безумно похожи. Две чёртовы зависимости и обе хочется вычеркнуть из жизни. Обе надо вычеркнуть из жизни.

***

Чуткий сон Адели бесцеремонно прервал телефонный звонок. Раннее субботнее утро, ну кому ж не спится? А на другом проводе был отец, в очередной раз сообщивший о продлении командировки и обещающий вернуться уже в новом году. Она, может, и поверила бы в очередной раз. Да вот только на фоне послышался женский голос, уж очень активно зовущий отца по имени. Салихова шумно вздохнула, бросая трубку. Право на счастье, конечно, имеет каждый и её отец в том числе, но как же семья? Он попросту бросил Алика на хрупкие плечи дочери да старенькую мать бывшей жены. Слабак и трус, бегущий от ответственности—не больше. Ложиться досыпать смысла не было, а потому самой хорошей идеей показалось отправиться на поиски подарка младшему—всё-таки уже двадцать восьмое декабря, Новый Год совсем скоро, а Алик, пусть и не верит в Деда Мороза, но всё ещё верит в новогоднее чудо, сестру и в своего непутёвого отца. Морозные улицы утренней Казани уже были забиты людьми под завязку, а потому пробраться к нужному магазину оказалось тем ещё квестом. Тем не менее, спустя пятнадцать минут толкучки, девушка наконец добралась до заветного отдела с моделями советских автомобилей. Всех названий Ада не знала, да и не утруждалась, зато чётко помнила, какую машину брат постоянно узнавал из огромного потока, а потому быстро ухватила нужную коробку, направляясь к кассе. Следующей остановкой стала комиссионка, в которой Салихова, отдав последние кровные, купила братишке новенький магнитофон. В квартиру девушка старалась пройти максимально тихо, чтобы без лишних вопросов упрятать подарки, да только младший уже ускакал на улицу, нарушив все запреты сестры. Вот жук. Усмехнувшись, Ада быстро припрятала коробки в собственной комнате—знала, что туда младший совершенно точно не сунется. Всю идиллию неожиданно прервал звонкий телефонный звонок. —Ало? —Салихова прислонилась к дверному косяку, накручивая на палец провод-пружинку, но в трубке стояла звенящая тишина. —Ало? Вас не слышно…—однако ответом ей стал лишь шумный вздох, а затем череда коротких противных гудков. Дети балуются, что-ли?

***

Ободранные стены каморки спросонья показались Рауфу какими-то скалами прямиком из самого ада. Хотя, пожалуй, там ему самое место. Тело неприятно ныло от неудобного ложа, а чёрная рубашка смялась, словно её растоптала целая толпа. Примерно так же, как и эта рубашка, чувствовал себя и сам Кащей. Отвратительно. Яркий солнечный свет словно выжигал глаза, а голова беспрерывно трещала. А ведь он не пил. Тёмные глаза сами-собой стараются выцепить у знакомого подъезда её силуэт, но тщетно. А он шагает дальше, направляясь к уже осточертевшей однушке в одном из домов соседнего двора. Лестничные пролёты мелькают перед глазами точно кадры плёночного фильма, в котором он—самый хуёвый оператор из всех возможных, едва удерживающий равновесие благодаря старым перилам. Одна из соседских дверей распахивается и тут же затворяется, сопровождаясь недовольными возмущениями очередной пожилой соседки из ряда «Тьфу, алкашня. Сгинь уже!». Сил огрызнуться в ответ нет, да и желания тоже. Соседи его не жалуют—бандит, зэк, наркоман, он и сам себя не жалует. Скорее даже ненавидит. Маленькая квартира наполнена душным спёртым воздухом, но совсем не пахнет спиртом—оно и неудивительно, тут Кащей почти не ночует, проваливаясь в пьяный бред ещё в качалке. Взгляд на секунду падает на небольшое зеркало в прихожей, которое тут же хочется разбить вдребезги. Сам себе противен. Рука неосознанно тянется к стационарному телефону, набирая уже заученный до дыр номер, который он уже долгие девять лет боится набрать. Длинные гудки, точно острейшие ножи, режут душу болезненным ожиданием. Она не ответит. А он так хочет её услышать. Не достоин. Понимает.

«Я написал бы тебе грустную песню, полную фраз пустых Но зато красивых, как ты любишь, краски бы сгустил Расписал бы, как без тебя плохо, как хорошо с тобой Наплакал бы реку и не был бы самим собой…»

И вот на другом конце провода наконец слышится её голос. Спокойный, ровный, родной. Слова в горле застревают, словно не находя сил выбраться наружу. Он всё-таки трус. Ада что-то говорит, а Рауф всё молчит, словно разговаривать и вовсе не умеет. Сил хватит лишь на то, чтобы шумно вздохнуть, вешая трубку. И лишь теперь он выдавливает хриплое «Я скучаю…». В пустоту, в никуда. Не хочет её обременять. Он ей противен, это видно, а значит мешаться не будет. Он каждый день смотрит на этот чёртов телефон, не находя сил набрать её номер, а она живёт своей жизнью. Без него. Наверное, это правильно, наверное, это с ним что-то не так. Наверное.

«…Ты не считаешь, сколько дней я тебе не звонил Не отвечаешь ни по одной из своих двух мобил И засыпаешь рядом с тем, кого я бы убил Если только бы встретил и если хватило бы сил…»

Кулак ударяет о старую стену с отклеивающимися обоями. Надо жить дальше. Жить, а не выживать, заливая горе и слабость алкоголем да вафлёршами. А он так не умеет. Наверное, надо было слушать, когда она просила его одуматься. «Рауф, ты же не такой…Ты хороший, я ведь знаю…» эхом звучат в голове её слова, сказанные долгие девять лет назад. А он думал, что будет казаться ей сильнее и круче, если будет «плохим парнем», если сможет её защитить. Но она была права, эта пучина не отпускает никого, затягивая всё глубже. Теперь он не выберется. Ни-ког-да.

«…Скулю, как раненый кобель, ною, как тряпка. Тараканы чешут череп изнутри, не раздавишь тапком…»