Глава 1. На границе вечного покоя. I

Алым бархатом укроет

Их недвижимые лица,

Будто спящих. Но покою

Суждено навечно длиться.

Души их уйдут к богине

По сияющим ступеням,

В ласковой небесной сини

Растворяясь постепенно,

И поселятся в долине,

Где ни смерти, ни печали,

И всех горячо любимых

Там однажды повстречают.

Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      

      Пригороды Каны рассыпались вдоль западного тракта на неприлично большое расстояние. В детстве они с отцом много раз проезжали здесь, возвращаясь из горных княжеств. Так что Хейан отлично помнил: вот дорога идет мимо холмистых берегов Семеры, вот сворачивает от нее, а где-то спустя час появляется что-то, кроме бесконечных полей и придорожных трактиров. А сейчас каменные дома и оживленные мещанские рынки можно было встретить ещё до реки.       Золотистый Факел, самый выносливый конь из дворцовой конюшни, при виде проезжающих мимо телег повеселел и уже не норовил дремать на ходу. Но его хозяин мрачнел с каждым путевым столбом. За девять лет он привык к изменившейся до неузнаваемости столице, а вот распоясавшиеся пригороды ударили по больному месту неожиданно ощутимо.       — В бездну бы это время, — заявил Хейан Камт воробью на кривой ветке каштана. — Идет и идет, и хоть бы ему что.       Воробей не ответил. Ему не приходилось спать сотню лет, а затем привыкать к новому миру, каждый раз надеясь, что на следующее утро он проснется по-настоящему. В своем родном 3080 году.       Мимо тащилась телега с сеном, и сидящая на ней девочка помахала Хейану рукой. У нее были грубо остриженные волосы и любопытные глаза с длинными ресницами. Она болтала ногами так, что, казалось, вот-вот свалится на пыльную дорогу. Женщина, которая правила тощей лошадью, даже не смотрела в сторону дочери. Хейан ответил кривой полуусмешкой, а потом по-настоящему улыбнулся, подумав, что такое приветствие от Каны его устраивает. Факел громко фыркнул. Докучливое солнце спряталось за набежавшими облаками, и жить стало как-то легче и приятнее.       Эрцгерцог Хейан Камт возвращался в столицу после полугода отсутствия. Он долго предвкушал этот день, и вот на тебе — разочароваться на пороге Каны. Наверное, просто усталость: слишком много было ранних подъемов и бессонных ночей. А все ж плевать на усталость! В этот раз Хейан возвращался из карадильских гор с триумфом.       В двадцать четыре года он стал рисдреном: заслужил высшее магическое звание Гафельда. В таком возрасте мало кто становился хотя бы аллереном, что означало предпоследнюю ступень в иерархии магов. Впрочем, Хейан понимал, что многие случившееся не примут. Посчитают его недостойным и будут с нетерпением ожидать, когда он не справится с приобретенным могуществом. Не дождутся. На фоне глубокого дефицита энергии Гафельд располагал лишь четырьмя рисдренами, и все они были древними старцами и старицами, затаившимися в орденских норах. Неудивительно, что империя вела войны с переменным успехом и не могла вернуть заснувшие сто лет назад источники энергии.       В трактирах маленьких городков, где он останавливался на ночь, торговцы и солдаты судачили о последних военных успехах Гафельда. Это уязвляло. Словно Хейан зря сорвался с места, получив весть о трагедиях на фронте и приближении врага к столице. Зря подтвердил раньше времени звание рисдрена на внутренней стороне, хотя это был серьезный риск. Зря умолял магистра разрешить ему портал на территории ордена: настолько Хейан хотел успеть к генеральному сражению со всем колоссальным объемом заклинаний, доступным рисдрену. Впрочем, ему все равно не разрешили. Право перемещаться внутри карадильских гор было знаком почета и регалией, которую никто бы не дал бывшему изгнаннику. Но магистр ордена получил свою порцию удовольствия, выслушивая его униженные просьбы. Рванув после этого в ближайший городок, на который не распространялось действие антипортальных защит, Хейан выяснил, что генеральное сражение уже состоялось. И ощутил досаду, словно споткнулся на полном ходу.       Забавно, три года назад он не думал, что будет так себя чувствовать. И вообще всеми словами костерил императора за конфликт, начатый в угоду их тефским союзникам. Тогда, непривычно холодной весной 3195 года, эрцгерцог Камт ещё думал, что свяжет свою жизнь с орденом. Они тесно дружили с магистром, который терпеть не мог войн. И никто не предполагал, что спустя год Хейан со скандалом покинет карадильские горы и, не зная, куда себя деть, рванет в потрепанную поражениями армию. Все ещё будет ругаться на императора и дипломатический корпус. Но ради тех солдат, с которыми сражается бок о бок, совершит невозможное.       Да, его усилиями кампания 3196 года для Гафельда была спасена. Но война только разгорелась, и тлеть ей предстояло долго. Прошел ещё один год, а Хейан по-прежнему видел, как конфликт вязнет и тянется. Потому что над Гафельдом стояли их заклятые тефские союзники, жаждущие безоговорочной победы над своим главным врагом — Корлентом. Увы, способ возразить им и остановить войну был только один: вернуть гафельдскую магию. И тем самым разорвать удавку зависимости от Тефы. Чтобы два колосса оспаривали торговое господство самостоятельно, не вмешивая измученную империю.       Поэтому Хейан и уехал из армии в горы, к ордену, с которым когда-то рассорился. Ему нужно было могущество рисдрена. Не только для поле боя, но и для раскрытия дремлющих сотню лет источников Гафельда. Но осуществить это решение оказалось сложнее, чем принять, и дело было даже не в трудностях, связанных с созданием магической порфиры и подтверждением звания. Ведь целых шесть лет его жизни прошли под росчерком соколиного полета с карадильского герба. Хейан успел привязаться и к суровым традициям, и к яркой выразительной манере плетений, а главное — к людям. В слепых любезностях и бездушном блеске столицы он успел это забыть. А когда вспомнил — посреди холодных ветров, которые неслись от насупившихся вершин к морю, его затопила горячая волна. Она настойчиво требовала отбросить обиды, попросить прощения и вернуться. Бесконечная мозаика воспоминаний подстегнула столь долго отвергаемую печаль от осознания: как много Хейан потерял, покинув орден. Старые друзья и просто рядовые члены ордена были ему искренне рады. И даже магистр, когда-то заслуживший от него поток яростной брани в лицо, не казался лицемером и подлецом, как два года назад.       Сомнения в своей правоте, воспоминания и сожаления мучили Хейана не одну неделю. Но потом эта пелена спала с глаз. Он увидел, как опытные маги смотрят на него с презрением, непониманием, надменной милостью и черствым любопытством. Возвращение в орден виделось им унизительной просьбой о помощи. Осознав это, Хейан ощутил ледяное яростное пламя, которое напрочь выжгло все остатки непрошеной нежности. Он не забывал, что находится во враждебной среде, вплоть до момента, когда вывел Факела под уздцы из орденских ворот. А потом вскочил в седло и уехал, ни разу не обернувшись.       На улицах и в трактирах без умолку говорили о победах, которые откинули корлентов от столицы. И в связи с этим повторялось имя Раймонда Эрраго, слишком молодого и осторожного для таких подвигов генерала, а вдобавок давнего друга Хейана. Вот уж от кого он не ожидал такой подлости: взять и переломить исход провальной кампании. Раймонд был образцовым командиром дивизии и самым надёжным человеком из военных, но слава спасителя империи? Ему это даже не шло.       Впрочем, воодушевление было слишком велико, чтобы Хейан позволил нелепой обиде захлестнуть себя. И, как бы армии ни повезло с полководческими талантами Раймонда, она нуждалась в силе рисдрена, чтобы усмирить врагов, а потом и союзников. Ведь, пока Тефа повелевала Гафельдом, мирный договор лишь грезился зыбким миражом. Так что спешка имела смысл. Впрочем, тратить плетение дальнего портала Хейан не стал, предпочтя дорожную тряску и рябь в глазах от бесконечных зелёных полей. Потому что дальние порталы делались неимоверно муторно, и на то, чтоб возобновить их запас, он убил бы ещё больше времени, чем на путь верхом. Но Хейан телепортировал в столицу письмо императору, где просил разрешения отбыть в действующую армию. Дориан ответил удивительно быстро — и, внезапно, отказом. Теперь, писал он, корленты перестали быть главной бедой, так что новый рисдрен нужен Гафельду не на поле боя, а в нелегком пути к источникам. Прочитав это, Хейан почувствовал новый прилив раздражения, словно ещё раз споткнулся. Хотя вообще-то драгоценное величество повелело ему то, что он изначально собирался сделать.       Спустя время дошел приказ прибыть в столицу в связи с предстоящими мирными переговорами: Раймонд, оказывается, расколотил корлентов окончательно. К тому моменту Хейан смирился с мыслью, что вместо поля боя его ждет напряжённая работа с источниками, и известия об окончания войны радовали. Он все ещё гадал, каким образом Дориан Камт намерен договориться со своим строптивым родственником, учитывая, что вернуть магию значило получить власть над страной. А императорская династия отлично понимала, какая это для нее угроза.       Факел был умным и послушным конем. Так что всадник мог едва придерживать повод, ограничиваясь в управлении лёгкими движениями коленей, а руки занимая созданием бесконечных цепочек из магических нитей. Это были самые простые элементы заклинаний. Потом цепочки сворачивались в спирали, соединялись друг с другом узелками, укладывались причудливыми петлями. Получалось более сложное плетение, напоминающее невесомую сетку или кружево. В таком виде существовали многие заклинания, но более серьезные требовали объемности, трехмерной структуры. Выглядело они как мерцающие облака из искусно переплетенных нитей. Но это требовало времени и сил, а вот цепочки создавались бессознательно.       Ещё в прошлом веке его учитель Анджер выговаривал юному Хейану за то, что он «развлекает руки» на людях и во время разговора. За сто лет традиции не изменились, и эту привычку считали плохими манерами и неуважением к собеседнику. Впрочем, не изменился и сам Хейан, все так же поступая по собственному усмотрению.       Привычка ему нравилась: она, как ни странно, позволяла не отвлекаться от беседы, а заодно давала сырые наработки. Правда, их надо было куда-то девать. В тонкие свечи с жемчужным блеском — обычный запас мага — Хейан помещал готовые плетения, а мелочью забивал вытатуированные узоры на руках либо вообще распускал эти кусочки в маленькие искры, которые грели кожу. Второй вариант окончательно повергал в ужас магов. К транжирству дефицитной энергии они не привыкли, такое мог себе позволить только Хейан Камт. Сейчас, благодаря званию рисдрена, сырые фрагменты нашли себе место. Его «порфира», дополнительная энергетическая оболочка, застывшая где-то на полотне между внешней и внутренней сторонами, позволяла накопить огромный запас плетений. В ней предусматривался специальный кармашек и для такой ерунды.       Соединяя несколько магических ниточек изящными узлами, Хейан подумал, что надо будет потом покататься по западному тракту, чтобы окончательно приглушить болезненное недоумение. Сколько можно шарахаться от собственной родины? Даже если он имел на это полное право.       Девять лет назад Хейан проснулся. Последний раз сонно перевернулся с боку на бок и наконец открыл глаза. В комнате царил сумрак, и лишь слабая полоска света, выбивавшегося из-под массивных штор, расчерчивала противоположную стену на две части. Это Хейана удивило. Он не терпел штор в своей комнате, о чем знала вся прислуга.       Потолок оказался непривычно высоким, сама комната — наоборот, узкой. Очередной старый замок из тех, где Райнсворт Камт вместе с сыном любил останавливаться во время путешествий? Хейан поднялся с незнакомой высокой кровати, окончательно утвердившись в этой мысли, и прошагал к окну, чтобы отдернуть штору. Свет ударил ему в глаза. Комната была совсем небольшой, одну половину ее занимала кровать, а другую — расстеленное на полу огромное полотнище красного бархата. В его углу одиноко лежал цветок розы, срезанный под самую головку. Хейан поднял его, и цветок рассыпался разноцветной пылью прямо в руках.       Почему-то, когда он вспоминал об этом дне, перед глазами вставала именно роза. Прочие воспоминания скомкались: как он орал на людей с чужими лицами, требуя, чтоб его прекратили разыгрывать, как отказывался вернуться в комнату, пока не увидит могилы отца и Матисса. Как, стоя перед величественным надгробием Его Величества Райнсворта Первого, не мог поверить, что это правда. Как слушал о событиях, произошедших за последние сто лет, — и не слышал.       Это был мир сбывшейся отцовской мечты, но чужой и неправильный, как кривое зеркало. Хейану повезло, что им занялся граф Сегард, человек из старой аристократии, ценящий династию Киневардов. С ним можно было говорить, не срывая голос от гневного крика, ведь в первые дни Хейана постоянно трясло от злости.       Сегард рассказал, что случилось тогда, жарким летом 3080 года. Вскоре после похорон Карнатион умер и Его Величество. Последними указами он ограничил власть императора за счет расширения полномочий Национальной ассамблеи, а вдобавок до двадцатипятилетия Матисса страна передавалась в руки опекунского совета. О натянутых отношениях Гарланда Киневарда с сыном знали все, но никто не думал, что он предпочтет ему своих советников из Бурого ордена, возглавлявших ассамблею.       Матисс, с нетерпением ожидавший восшествия на трон и полноты власти, был взбешён. Он убежал в дальние комнаты дворца, к старой фреске богини луны и бросился на колени, моля ее о восстановлении справедливости.       — Не знаю, какая сила услышала императора, — медленно говорил Сегард, а перед глазами Хейана вставала эта картина. Склоненная фигура — сжатая пружина, готовая распрямиться с небывалой силой гнева. — Но луна пробудилась и обещала Матиссу, что отомстит его врагам. Все маги страны, в том числе Бурый орден, потеряли свою силу. Увы, она не перешла к императору, а просто исчезла. Чтобы так и не вернуться.       В этот момент Хейан начал вспоминать. Смутные обрывки — вдохновленное лицо Матисса, его стремление строить по всей стране новые храмы и алтари луны, с которых она могла выслушивать просьбы людей и вершить мудрый суд. И надежда, повсюду радостная надежда. Наконец-то магические источники Гафельда в руках Матисса, и никакой Бурый орден не имеет власти. А главное — луна их слышит, она рядом, несправедливости больше не повторится. Разумеется, они собирались вернуть энергию и на этот раз отдать ее достойным людям. Вот только не успели. Почему?..       Хейан вспомнил счастливую улыбку Лоры и собственное выпрыгивающее из груди ликование. А потом… Потом…       — Вести о проснувшемся божестве разнеслись по стране, вызвав, впрочем, беспорядок в дальних княжествах, — мягким голосом рассказывал Ференц Сегард. — Некоторые безумцы возомнили себя исполнителями воли луны и кинулись грабить, отнимать то, что считали принадлежащим себе. Армии едва удалось навести порядок. Но все же луна действительно начала вершить суд и выслушивать просьбы людей. Император Матисс выполнял ее повеления. А потом…       Что произошло потом, осталось под покровом тайны. Но огромный взрыв снес наполовину построенный алтарь и почти всю крепость, кроме одной дальней башни. Император исчез, даже тело его не нашли. А ещё несколько дней спустя Райнсворт Камт, заключивший союз с тефалийцами и опиравшийся на их военную и магическую мощь, взошел на трон.       — Выяснилось, что изменники из Бурого ордена пошли против луны и императора. Устроили взрыв и уничтожили алтарь, — Сегард говорил, а Хейан видел отца. Как обычно, спокойного и внимательного, за секунду переходящего к убийственно твердому тону. Видел, как Райнсворт склоняет голову и прячет за почтительным выражением свое упрямое несогласие — такое же, как у сына и Матисса, только он умел сдержаться, выжидая подходящий момент.       Отец вправду раскрыл заговор или воспользовался ситуацией, чтобы воплотить мечту? Его поддержали многие, кто ненавидел всемогущий орден. И, конечно же, тефалийцы, чей посол не один год снабжал Райнсворта Камта деньгами. Кто знает, вдруг не маги сгубили императора, а ревнивое соседнее королевство? Оно могло не выдержать симпатий Матисса к Корленту, родине его матери.       Новый правитель ещё не возложил на голову корону, а столицу уже сотрясала волна арестов, ссылок и казней. «Раз уж великой луне помешали добиться справедливости, — заявлял Райнсворт Камт, — этим займусь я». В том, что отец запросто возьмется переделывать недоделанное и за императором, и за божеством, Хейан не сомневался.       — Луна разгневалась на Гафельд и не вернула нам источники, — продолжал рассказывать Сегард. — Вот уже сотню лет империя пытается выжить с огрызками магии. Мы верим, что сможем искупить вину перед луной, но… — он замялся. — Есть у меня мысль, что мы могли бы сделать это куда раньше, если б на престоле оказались ближайшие родственники Матисса, а вовсе не чужаки Камты.       В этот момент Хейан аж задохнулся от двух мыслей, пришедших ему в голову, необычайно острых и пропитанных чувством несправедливости. Первая мучила его с самого пробуждения: все пошло не так именно из-за Райнсворта Камта. А вот вторая вонзилась в мысли только сейчас: за что? За что им наказание? Неужели та самая луна, которая протянула руку помощи в темный час, решила сделать ещё хуже осиротевшей стране? Почему наказывала вместо того, чтоб спасти?       Когда он справился с этими мыслями достаточно, к нему вернулось дыхание, уже звучавшее по-новому. Вдох — «я не прощу этого отцу». Выдох — «я не прощу этого луне».       Таким Хейан Камт, получивший за родство с императором титул эрцгерцога, и шагнул в изменившуюся страну. Гафельд мечтал вернуть благосклонность богини. Новые храмы все же построили, а крыло дворца, где Матисс обнаружил свою заветную — или злополучную? — фреску, превратили в священное место. На месте разрушенной крепости разбили парк. Несколько восстаний подавили с помощью тефалийских магов. А новая верхушка страны выражала Его Величеству Райнсворту соболезнования в связи с тем, что его сын и дочь в тот роковой день оказались погребены под завалами крепости.       Но как бы низко ни склонялись люди перед божеством, оно не спешило смягчать наказание. И больше не получалось повсеместно использовать заклинания, чтоб повышать плодородие почвы, справляться с природными бедствиями, улучшать качество производимых и вывозимых товаров. Поэтому империя постепенно скатывалась от процветания к выживанию. Впрочем, именно бедственная ситуация в Гафельде способствовала развитию «торговли магией». В Тефе сообразили, что создавать большое количество простеньких плетений, которые потом применял маг с минимальными способностями или вообще не маг, куда дешевле и эффективнее, чем содержать плеяду мастеров. В том числе это отразилось на военном деле. Если раньше маги держались особняком и с огромным неудовольствием предоставляли созданные ими плетения кому-то, чье мастерство считали недостаточным, то теперь мелкие заклинания применялись повсюду. Их использовали в сельском хозяйстве, производстве и транспортировке. Для военных целей — встраивали в пушки, снаряды и ружья. Но это была тефалийская энергия, на которую тратилось много гафельдских денег.       В то же время империю сжимали тиски бесконечных законов об ограничении магии. Хейан навсегда запомнил день, когда присутствовал на казни молодой женщины, применившей слишком затратные заклинания для тяжело больного ребенка. То, что у нее все равно бы ничего не получилось, не отменяло этой мерзости. Увы, каждая кроха энергии распределялась между магами на государственной службе и двумя орденами, ютящимися на окраинах империи. Теперь уже никто не вспоминал о могучем Буром ордене, который некогда руководил Гафельдом. Да и сам Гафельд представлял собой лишь иллюзию сильного государства, давно превратившись в марионетку Тефы. Алтари великой луны молчали. Молчала и династия Камтов, пообещавшая, что однажды богиня вернется вместе с магией, прекратив наказывать империю за предательство. Зато Хейан Камт молчать не собирался.       Копыта Факела звонко стучали по мостовой. Ещё будучи пятнадцатилетним пареньком, Хейан отлично знал столицу, и это сыграло с ним дурную шутку. После пробуждения каждое изменение на знакомых улицах заставляло задыхаться в остром приступе гнева и бессилия. И каждая знакомая деталь сбивала с ног непрошеной надеждой. А может, если повернуть за угол, выяснится, что там все по-прежнему и это лишь дурной сон? Хейан не представлял, что бы делал с этой обманчивой до судорожной боли надеждой и с приступами ярости, не окажись рядом графа Сегарда, к усадьбе которого он сейчас и направлялся.       Усадьбу построили после воцарения Камтов. Так что в ней не было ни грана пугающей двойственности. Длинное трехэтажное здание пряталось за оградой, сплошь увитой бурым и словно бы сухим, несмотря на позднюю весну, вьюном. Привезенный откуда-то из дальних княжеств, он никуда не торопился и выпускал листья только к середине лета, зато цвел всю осень.       Проехав в ворота, Хейан приветственно махнул рукой молодому сторожу и вдруг вспомнил девчонку с телеги. Все-таки было в ней что-то знакомое, хотя дети всегда казались ему на одно лицо. Едва зайдя через парадный вход, он заметил творящуюся в доме суету. Слуги проскальзывали мимо неслышными тенями — Сегард держал только людей с хорошей выучкой, — но этих теней оказалось слишком много. Переносили какие-то тюки, на втором этаже слышался громкий скрип передвигаемой мебели.       Хейан не мог принять суматоху на свой счет, потому что никто не знал, что он явится сегодня. Да и его присутствие никогда не причиняло старому графу хлопот. Молодые Сегарды жили по своим особнякам и поместьям, редко заявляясь к отцу, он платил им тем же равнодушием, а хозяйка дома умерла задолго до того, как под этой крышей появился необычный воспитанник из прошлого века. И только один человек мог быть причиной переполоха. Лилиан Аргаст, племянница графа Сегарда, много лет не навещала столицу, скрытая от высшего общества в стенах женского магического ордена. Выходит, ей наконец разрешили приехать?       Обещая ответ на его безмолвный вопрос, у лестничного спуска появился Ференц Сегард. Видимо, одна из услужливых теней успела его известить. После полугодичной разлуки особенно бросались в глаза замедленная походка, призванная скрыть одышку, и заострённые черты лица с сероватым оттенком. Кольнуло холодком вины. По просьбе Хейана граф писал в орден, что со здоровьем у него неважно и лучше бы им с племянницей увидеться, пока не стало совсем плохо. Это было важно, потому что заниматься источниками без Лилиан не имело смысла. Но не накликали ли они лишней беды? Или и вправду все шло своим скорбным путем болезней и старости? Сегард считал, виновато сердце, его лекарь уверял, что страдают легкие. Справиться не могли ни с тем, ни с тем.       — Ну наконец-то, Хейан, — а улыбка была все такая же приветливая и внушающая спокойствие. — Я боялся, что ты опоздаешь вообще ко всему.       — Да ладно, чего бояться, — Хейан, в мгновение ока взлетевший к нему по ступенькам, дернул плечом. Знал бы Сегард, каких сил ему стоило это «да ладно». — Самое интересное впереди. Лилиан приезжает, ведь так?       — Через три дня, — Сегард улыбнулся ещё шире, и показалось, что не так уж он и плох. — Я придумал сказать, что ее присутствие желательно, чтобы разобраться с бумагами по поместью Аргастов. Когда наша армия стояла под самой Каной, там, разумеется, квартировали офицеры, а кавалеристы позаимствовали почти всех лошадей. С возмещением таких убытков много проволочек и бумажной возни. Почему бы какому-то принципиальному чиновнику не потребовать присутствия самой хозяйки поместья, а не доверенных лиц?       — Отлично придумано, — кивнул Хейан с одобрением.       Сегард проводил выразительным взглядом троих служанок, которые одна за другой обогнули беседующих в коридоре господ.       — Пойдем ко мне. Расскажешь хорошенько про поездку. Я ведь тебя знаю, в письмах и десятой доли всего не описываешь.       Хейан кивнул. Но прежде чем двинуться следом за Сегардом, медленно повернул голову, чтобы встретиться взглядом с юной Лилиан Аргаст, какой ее начертила кисть когда-то. Он не раз останавливался возле этого портрета, придирчиво изучая тонкие черты лица, темные глаза и ускользающую полуулыбку. Словно бы требовал ответа: кто ты, девочка, кем стала за прошедшие годы и сможешь ли спасти страну, которая катится в пропасть?       После смерти Матисса род Киневардов прервался окончательно, но оставались дети его старшего брата, отрекшегося от короны из-за морганатического брака. Если б в Гафельде сохранился старый порядок, они бы унаследовали трон. Однако Райнсворт Камт рассудил по-другому и объявил о прекращении старой династии.       Это было большой ошибкой. Пока маги оплакивали утерянное могущество, Хейан ощущал, как сильно отсутствие энергии расшатывает Гафельд с обеих сторон мира. И, главное, насколько болезненным может оказаться ее возвращение. Почтеннейшие старцы твердили, что открытие источников принесет только благо, и ссылались на древние манускрипты. Хейан не мог привести никаких доводов, кроме того, что чувствовал кожей. Изнанка бушевала даже при пробуждении брата и сестры Камтов, а ее реакция на возвращение магии ожидалась в разы сильнее. Новый конкордат, заключенный Лорой и ее царственным правнуком вскоре после её пробуждения, мог сгладить небольшие волнения, не более. Интуиция Хейана буквально кричала, что с нынешним императором Гафельд не вынесет резких изменений. Ему нужен был более подходящий человек.       За прошедшую сотню лет волнения, поднимаемые во имя тех или иных претендентов на престол, вспыхивали четырежды. Два из них поднимались под изящным гербом Аргастов — розой, пронзенной мечом. Каким-то чудом мятежный род не был истреблен полностью, однако последний заговор стоил жизни всем родичам Лилиан. Она оставалась единственной законной наследницей.       И Хейан Камт был твердо намерен посадить ее на трон.