Эпилог

      

- I -

      — Подожди, я не хочу уходить, — Гесмерс прикрыла глаза, глубоко вдыхая запах сосен и прелой земли. — Здесь так хорошо.       — Как хочешь, — по голосу было ясно, что Раймонд улыбается.       В последний месяц на его лице все чаще появлялась эта смущенная, но теплая улыбка, а ещё — удовлетворенная хитрющая ухмылка одной стороной рта. Во время всех беспокойных событий Раймонд казался заледеневшим, а теперь оттаял. Он по-прежнему говорил длинными сухими фразами, похожими на доклад или приказ, а не на человеческую речь. Но становилось все больше живого во взгляде, а теперь и в мимике.       И если смущенную улыбку Гесме видела и раньше, то появление ухмылки привело ее в восторг. Как и шуток, произносимых с абсолютно невозмутимым выражением лица и озорными искорками в глазах. Теперь их разговоры могли превращаться в веселую игру, плохо понятную окружающим, но ценную для них двоих. Раймонд больше не рвался проверять лишний раз какие-то мелочи, переживать по поводу возможных опозданий и задержек. Вот и сейчас он молча стоял рядом. Не начинал нотаций на тему своевременности выдвижения и правильного планирования маршрута. Может, даже сам получал удовольствие от тишины и покоя, царящих в лесу, от осколков птичьего пения и щебета, складывающихся в необычную музыку, от ласковой прохлады под сосновыми кронами.       Они возвращались из ближайшего города в крохотную усадьбу, где Раймонд родился и вырос. Он был удивлен, когда для их медового месяца Гесме выбрала именно это место, ну а ей просто хотелось покоя. К тому же знакомство с семьей мужа вышло действительно интересным. Его отчим, невысокий упитанный мужчина, оказался очень заботливым и смешливым. А наблюдая за матерью Раймонда, этой статной улыбчивой женщиной, чье спокойствие, казалось, не могла поколебать ни одна жизненная буря, Гесме предположила, что его знаменитая невозмутимость в бою берет корни как раз отсюда. Раймонд в ответ на это изобразил свою довольную ухмылку и заявил, что его матушка справилась бы получше многих генералов.       Природа вокруг поместья таила под внешней неказистостью пронзительную красивую глубину. Гесме много гуляла по окрестным лесам и лугам, а Раймонд показывал ей места из детства. Иногда они ездили в город или навещали знакомых в соседних усадьбах, но куда чаще были предоставлены друг другу. И это время Гесме не променяла бы ни на одну пышную поездку по красивым городам. Хотя, конечно, она мечтала побывать во многих удивительных местах мира, и об этом они частенько говорили, устроившись вечером на веранде. В домашней библиотеке Гесме произвела перестановку. Томики стихов, которые любил отец Раймонда, заняли такое же почетное место, как и книги по военному делу. А ещё по дому теперь всюду стояли цветы, садовые и полевые, наполняя комнаты и коридоры легким пьянящим запахом свободы, покоя и любви.       Но любая идиллия подходит к концу, и спустя месяц Гесме все же почувствовала скуку. Поэтому они решили съездить на несколько дней в соседний город, откуда теперь и возвращались. По расчетам Раймонда, не утратившего квартирмейстерской хватки, должны были вернуться к вечеру, но в план вмешались несколько остановок. Гесме слишком потянуло к тишине и спокойствию природы. В городе ей снова начали сниться странные сны, сопровождающиеся резкими ночными пробуждениями, и хотелось стряхнуть это с себя. Раймонд смотрел снисходительно на ее желания и подозрительно — на заложенное тучами небо. По настоянию Гесме оба двигались верхом: она за этот месяц сильно улучшила свои навыки и не хотела ни кучера, ни коляски. Но при таком раскладе дождь был серьезной неприятностью.       — Боюсь, нам все же пора, — зазвучал над ухом голос Раймонда. — Вот-вот начнется ливень, можем не успеть.       — Хорошо, — Гесме открыла глаза, поднялась и зашагала к своей лошадке.       Он оказался прав: дождем зарядило довольно быстро, причем сильным. Узкая лесная дорога быстро превращалась в ненадежную мозаику луж и грязи, невольно напоминая приключения на изнанке.       — Прибавим ходу, — крикнул сквозь шум капель Раймонд. — Я знаю, где мы можем укрыться.       За следующим поворотом впереди и впрямь показалась небольшая избушка, а рядом — приземистый сарай. В него Раймонд завел обоих лошадей, но расседлывать не стал, лишь снял сумки, заодно ослабив подпруги. Гесме уже успела запомнить это правило: выдержка на привале полчаса, только потом снимать седло, а ещё не забыть хорошенько растереть спину и холку. Хотя Раймонд был пехотным генералом, но к лошадям относился с трогательной заботой. Гесме, восхищаясь этими красивыми животными, с удовольствием ее перенимала. Правда, была в этом и очень грустная нотка, если вспомнить, сколько верных четвероногих спутников генерал Эрраго потерял за время походов.       Избушка принадлежала егерю, но полгода назад он совсем разболелся и переехал жить к родичам в деревню. Поэтому здесь было пусто, пыльно и темно. У Раймонда с собой оказалось огниво. Они долго разжигали очаг, сложив туда остатки дров, но наконец пламя заплясало, разгоняя сумрак. Гесме обнаружила в дальнем ящике, куда не успели добраться мыши, жировую лампу. Раймонд, привычный к такому обиходу, ловко ее зажег и поставил на стол.       — Ты в какую из сумок укладывала еду?       Гесме запоздало ощутила, как под ребрами бурчит и грустно сжимается пустой живот.       — Ни в какую, — растерянно отозвалась она. — Ты же говорил, что мы можем заехать на почтовую станцию и там перекусить.       — Говорил, но мы ведь туда не заехали. Ты в самом деле ничего не взяла?       Гесме растерянно помотала головой.       — Вот же, с интендантской частью опять не ладится, — с досадой воскликнул Раймонд. — А я хорош, совсем об этом не подумал. Даже не знаю, что теперь делать, — он обвел задумчивым взглядом сумрачное пространство избы, затем посмотрел в окно. — Льет и льет, хоть бы ему что. А я и не знаю, чего можно было бы съедобного здесь отыскать. Грибов набрать, что ли…       — Помилуйте, мне ж потом их готовить, — рассмеялась Гесме, представив, как он во время дождя ползает по поляне в поисках грибов. — Не надо, пожалуйста, не переживай.       — Ну что значит «не переживай»? Это я к голоду привычный, вот и забываю, а с тобой так нельзя. Да уж, Доув был бы в ужасе.       — А я в восторге, — невозмутимо заявила она.       — Чего? — Раймонд вскинул брови.       — А у нас здесь самый восхитительный ужин, знаешь ли. — Гесме встала и медленно прошлась по избе, собирая какие-то старые полотенца и аккуратно раскладывая их по рассохшемуся дереву стола. — Белоснежная скатерть, а на ней — роскошные салфетки. Все украшено цветами, — она вытащила из волос привядшие ромашки, которые надергала туда днем, и поставила в старую жестяную кружку. — Под ногами начищенный до блеска паркет, горит множество огней, — Гесме, улыбаясь, плавно прошлась мимо очага, взмахнула рукой возле жировой лампы. Её движения все больше напоминали танец, а голос — песню. — Шум дождя за окном? О, нет, это гремит торжественный оркестр, а значит, я приглашаю вас на тур вальса, — она застыла перед Раймондом, чуть склонившись и с улыбкой протягивая ему руку.       В его глазах непонимание сменилось той самой смущенной теплотой.       — Боюсь, я отвратительно танцую, — Раймонд наконец ответил ей улыбкой.       — Сегодня вечером здесь не может быть ничего отвратительного, — шепнула Гесме. — Только удивительное, волшебное и невыразимо прекрасное.       Он бережно обхватил ее за талию. Под напев неизвестно откуда пришедшего в голову вальса они медленно и странно кружились по небольшому пространству внутри избы. И весь внешний мир уже не имел для Гесме значения. Потом Раймонд остановился и поцеловал ее. Они стояли, прижавшись друг ко другу, и даже не слышали, что за окном кончился дождь, потому что это было уже неважно.       

      - II -

      На особняк Альнинов, выделяющийся даже среди соседних столичных зданий пышным убранством, спускалась темнота. Таргисс со вздохом отвел взгляд от окна, тряхнул головой, убирая лишние мысли, и в этот момент в комнату без стука вошла Лора.       — О, наконец-то и ты, — кивнул он с одобрением. — Я как раз хотел спросить про инцидент в Силакском кня…       — А я как раз хотела спросить, сколько ты намерен откладывать нашу свадьбу, — невозмутимо прервала его Лора.       Таргисс убрал в сторону письма и, устало вздохнув, посмотрел на нее. После всех удивительных событий волосы эрцгерцогини снова приобрели темный цвет, и к этому сложно было привыкнуть. К тому, что она выглядела как Фионрай, а смотрела как прежняя Лора. Впрочем, нередко эти две сущности все же объединялись в удивительный сплав, позволяющий Таргиссу быть благодарным за тогдашнюю нервотрепку.       — При дворе и так сезон свадьб, пусть отдохнут. Я намерен откладывать ровно до того момента, когда на нее будет время.       — То есть лет на десять? — Лора прищурилась.       — А это что-то изменит? — поинтересовался Таргисс. — Мы уже не в том возрасте, чтоб официальный статус имел такое большое значение.       — Хочешь следовать примеру своего отца?       — Не особо, но что делать, если мне и впрямь некогда? — фыркнул он. — Это ж сколько ещё надо мороки, чтоб все организовать, сколько денег потратить…       — А морока касательно всего вот этого, — Лора кивком головы указала на высоченную стопку бумаг, — тебя так сильно не пугает.       — О, она уже настолько срослась с моей жизнью, что я без нее никак.       Вместо ответа Лора подошла к стопке и принялась быстро ее рассортировывать по отдельным кучкам, приговаривая: «Вот здесь одно и то же. Этим Гвальберт займется. А тут и впрямь стоит разобраться». Потом окинула скептическим взглядом ту часть бумаг, которую Таргисс уже отложил в сторону как ненужную.       — Хочешь сказать, это все, что ты сделал за день?       — Я ж не только этим занимался.       — А чем ж ещё? — она иронично приподняла брови.       — Я думал.       — Вот потому тебе все и некогда, — припечатала Лора.       — Ладно, я бы не отказался от помощи, может, тогда дело сдвинется быстрее, — протянул Таргисс. — И тогда я даже не против устроить романтический вечер, плавно перетекающий в ночь. Представь, тишина, огни свечей, пара бутылок вина — и только ты, я и годовой план по адаптации к новому уровню магии.       На последних словах Лора с грохотом швырнула последние письма на стол. Таргисс ухмыльнулся.       — Во-первых, тебе нельзя много вина, а то опять будет приступ, — она укоризненно посмотрела на его руку. После того, как Лора привлекла к этой проблеме лучших лекарей, воспаление в суставе оказалась не чистым следствием полного блока, а банальной подагрой, пусть и в необычном месте. — А во-вторых, ты невозможен. И, раз с тобой нельзя договориться по-хорошему, — она очень красивым жестом смела со стола все бумаги, чудом не задев чернильницу, — то я буду по-плохому.       — Э-э-э-э-эй, а раскладывать кто потом будет? — возмутился Таргисс.       — Я, раз тебе слишком с этим тяжело. И хватит столько об этом думать, твои бумажки без тебя обойдутся. А вот я — нет.       Он сложил губы в трубочку и выразительно присвистнул.       — Это ультиматум?       — Разумеется. С тобой нельзя играть в дипломатию, ты на этом поле кого угодно обведешь вокруг пальца. Так что — только ультиматумы, подкрепленные силой. Я хочу, чтоб ты решил вопрос со свадьбой прямо сейчас. А то создается ощущение, что ты всеми силами ее избегаешь, потому что все ещё опасаешься, что я превращусь в Эмили.       Таргисс поджал губы. Не то чтоб она была полностью права, но факт оставался фактом: ему сильно не хотелось обо всем этом думать.       — Не совсем так. Впрочем, я действительно не уверен, что наш с тобой союз мы пронесем сквозь всю жизнь, — он заметил, что ее лицо чуть вытянулось, а уголки рта дернулись в выражении обиды. — Подожди, не принимай на свой счет. Жизнь очень непредсказуемая вещь, да и от меня много ожидать всякого. Поэтому я не могу точно знать, какое у нас сложится будущее. Пожалуйста, не нужно от меня требовать уверенности, я не тот человек.       Взгляд Лоры чуть окаменел, она сделала резкий вдох, порываясь что-то сказать.       — Извини, — внезапно для себя сказал Таргисс. — Мне и впрямь очень сложно со всем этим. — А потом прибавил уже тише: — Я хочу, чтобы ты знала. Такого человека, как ты, в моей жизни не было и не будет. Ты единственная, кто для меня настолько много значит, и спустя годы может измениться очень многое, но не это.       — Раз так, — Лора снова глубоко вдохнула, — от свадьбы ты не отвертишься, извини. Назначай срок. Может, у тебя есть какая-то значимая дата?       — А может, есть у тебя? — прищурился Таргисс.       Она немного подумала, затем решительно мотнула головой, отметая эту идею:       — Нет, не будем ориентироваться на прошлое. Я хочу, чтобы у нас было будущее, новое, не отягощенное всем случившимся. Да, полно вещей, которые мы не изменим. Но я хочу двигаться вперед. Вместе с тобой. Ты ведь тоже этого хочешь, правда? Может, со свадьбой мы и не станем сильно торопиться, но для меня очень важно, чтобы она в конце концов случилась. Чтобы было много гостей, белое платье, и все счастливы…       Лора произносила это с такой мечтательностью, что Таргисса вдруг осенило:       — Ты всегда этого хотела, да? Думала, какой это будет прекрасный момент в твоей жизни, а получила быструю невнятную свадьбу с нелюбимым человеком? Ukris, — воскликнул он, видя ее печальный кивок, — если и есть самая черная несправедливость, то она вот здесь. Ладно, я передумал. Выбирай любую дату, и вообще вся организация на тебе, устрой вообще все, что хочется. Расходы, разумеется, на мне.       Лора просияла, совсем как маленькая девочка. А потом хитро заулыбалась:       — Ты опять решил все на меня скинуть, да?       — Не все, а только половину, — поднял палец Таргисс. — Деньги тут будут мои, усилия — твои, могу ещё давать мудрые советы. В общем, все как обычно. А если серьезно, то я правда хочу, чтобы эта твоя мечта исполнилась. Но я здесь неуклюж, как выбравшаяся на сушу рыба, так что все в твоих руках. Пусть получится счастливый день.       — Он получится, — твердо сказала Лора. — Это будет самый счастливый день в моей жизни.       

- III -

      Где-то над головой дятел задумчиво отстукивал свой монотонный ритм. Остальные птицы отчего-то примолкли, но зато кузнечики стрекотали вовсю. Этот звук особенно нравился Лилиан. Она грызла яблоко и наблюдала за тем, как Хэн пытается отстирать рукав рубашки от ярко-оранжевых пятен случайно раздавленного чистотела. В процессе господин эрцгерцог чуть не плюхнулся в пруд, измазав уже сапоги, но хоть не чистотелом, а грязью. Теперь они стояли, мокрые и относительно чистые, и сушились на солнце. А Хэн, балансируя босиком на краю пруда, яростно тер любимую рубашку. Лилиан наблюдала за ним со скрытой улыбкой: по опыту она знала, что этот яркий сок довольно упрям. Но ее советов слушать не захотели, поэтому оставалось грызть яблоко и смотреть.       Яблоко, возможно, было ошибкой. Потому что Хэн махнул рукой на пятна и, вернувшись к расстеленному покрывалу, начал изображать в лицах смешные сценки из жизни двора. Лилиан покатывалась со смеху и пару раз чуть не поперхнулась. Потом они оба просто растянулись на траве, глядя в огромное небо. Старый парк переливался слабым шумом ветра, который шевелил траву и щекотал ею кожу. Устроить здесь завтрак было отменной идеей, и Лилиан так Хэну и сказала. Он довольно ухмыльнулся. И опять наступило такое прекрасное и гармоничное молчание.       — Я хочу восстановить башню в парке, — сказал спустя время Хэн. — И табличку на кенотафе.       — «Возлюбленным детям моим»?       — Ага. Не могу сказать, что я уже примирился с ним, но… Эти его слова заслуживают быть услышанными.       — Я рада, что все вот так. Каждый из вас заслуживал быть услышанным, но у тебя есть я, а что было у него?       — Кстати, да, — хмыкнул Хэн. — Возможно, отец и впрямь был не настолько рад исполнению мечты, раз у него никого рядом не осталось. Грустно это все. Я тебе ещё не надоел своим трагическим прошлым?       Лилиан вытянула тонкий колосок какой-то сорной травы так, чтобы обнажить нежное сладковатое основание стебля, и задумчиво его погрызла.       — Да нет же, мне всегда интересно исследовать закономерности формирования и проявления человеческого опыта… Ладно, если по-гафельдски и без шуток, то какое надоел? Это все и есть ты. А значит, и для меня это важно.       Его рука, зашуршав среди травы, подползла к ее пальцам и сжала их.       — Вот за что я тебя люблю, так это за правильную аргументацию.       — Начиная с объяснений о развалившейся лодке?       — Разумеется.       Хэн сел, убирая от лица растрепавшиеся волосы, и принялся напевать. Песни у него обычно были совсем тихие, полушепотом, с едва различимой мелодией. Лилиан любила другую музыку, но в такие моменты ей куда больше нравилось не слушать, а смотреть на его лицо, светло-печальное, одухотворенное и немного неземное. Да, Хэн мог громко и беззаботно хохотать, превращаться в шаловливого мальчишку или молчать и улыбаться так, что рядом становилось очень тепло. Но именно в таких моментах, как ей казалось, он был наиболее искренен. Хрупкость, пронзительность, радость, навсегда перемешанная с печалью. То, что когда-то удивило Лилиан при первой встрече, обладало своей особой красотой.       Хэн замер. Плотно стиснул губы, глядя в землю и медленно выкручивая правой рукой большой палец левой. Лилиан помрачнела:       — Опять?       Он молча кивнул. Приступы стали легче, не приводя к обморокам и падениям, но внутренняя боль никуда не делась, порой захлестывая Хэна с головой. В такие моменты он уже не закрывался, но Лилиан едва ли могла ему помочь. Даже разделить эту боль на двоих не получалось: она все равно принадлежала ему. Однако Лилиан твердо запомнила: «Быть посреди ужаса. Быть рядом друг с другом». Больше ничего не оставалось.       Она села рядом и протянула ему ладонь. Теперь Хэн уже не сжимал ее, а лишь очень осторожно касался, сам покачиваясь взад и вперед, словно пытаясь выплеснуть раздирающие его чувства в странный танец. Лицо, как обычно, застыло неживой маской, сквозь которую иногда прорывалась такая грусть, что, казалось, он сейчас заплачет. Но вместе с этим ясно проступало то самое, что Хэн только что изображал пением, — свет, перемешанный с печалью в равных и одинаково сильных пропорциях.       — Я думал, так не бывает, — очень медленно роняя слова, с небольшим удивлением проговорил он. — Любовь и смерть — мне казалось, одно из них в конце концов обязательно победит и вытеснит другое. Но они существуют одновременно. И в мире, и в моем сердце. И волна накатывает за волной, и посреди смерти я помню о любви, а посреди любви — о смерти.       Хэн замолчал, и его лицо закаменело от очередного приступа внутренней боли. Кончики влажных холодных пальцев очень аккуратно, даже робко скользили по ладони Лилиан, выписывая фигуры медленного хрупкого танца. Потом Хэн снова запел: едва слышным, прерывающимся голосом, наполовину шепотом. Она не двигалась, держа его за руку и чувствуя, как его пронзительная грусть прокатывается волнами и по ее телу.       — Я ошибался, думая, что любовь и вправду спасет меня от всего этого… внутри и снаружи… что раз за разом меня уничтожает, — тихо сказал Хэн. — Нет, не спасет. Но она поет о том, что на свете существует не только это. Что завтра снова зажжётся свет. И что есть смысл жить в этом кошмарном волшебном мире.       Благодарности       Верному читателю, прекрасному художнику и просто моей лучшей подруге Алине, верному читателю и прекрасному корректору Оле. Вы смогли полюбить Всполохи даже в самой первой версии, когда я сама не до конца понимала, что происходит, и передать эту любовь мне, что дорогого стоит.       Моему прекрасному Смоленску за его холмы, парки и историю 1812 года. Отдельно — Смоленскому историческому музею, который коварно заманил меня на обзорную экскурсию и тем самым вверг в увлечение наполеоникой.       Бородинскому полю за его бескрайние просторы.       Михаилу Богдановичу Барклаю де Толли за само его существование.       Вольфгангу Амадею Моцарту за его Реквием.       Даше, без которой я бы не поняла, как завершить линию Гесмерс.       А также С. и О. за эмоциональный опыт, который лег в основу некоторых вещей в книге (надеюсь, вы никогда не узнаете, какой и куда).