Глава 14. На границе вечного света

Алым бархатом укроет Их недвижимые лица, Будто спящих. Но покою Суждено навечно длиться.

Души их уйдут к богине По сияющим ступеням, В ласковой небесной сини Растворяясь постепенно,

И поселятся в долинах, Где ни смерти, ни печали, И всех горячо любимых Там однажды повстречают. Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      

- I -

             Когда Эрраго двинулся навстречу гроту, Гис наклонился к Лилиан:       — Ему не выиграть.       — Можно мне уйти отсюда? — тихо спросила Лилиан. Это было малодушием, и ещё большим малодушием было радоваться, что на месте Эрраго не Хейан. Но ей хватило вчерашнего. — У источников, чувствую, творится что-то не то. Я ничем не помогу здесь, может, хоть что-то выровняю там.       — Тебя никто не держит. Могу довести туда, если плохо знаешь дорогу.       Она кивнула, глядя, как дуэлянты скрестили шпаги и Эрраго в растерянности пропустил удар. Смотреть на это было невыносимо. Лилиан шепнула несколько объясняющих слов Гесмерс, но та, кажется, не услышала, напряженно вглядываясь в происходящее в центре зала и до крови кусая губы. Они с Таргиссом покинули зал, чтоб очутиться в бескрайнем поле, над которым темнело небо и дул порывистый ветер. Все поле было заполнено призрачными фигурами, которые медленно-медленно таяли в воздухе. Безграничное количество чужих лиц и жизней ударило резким чувством беспокойства. Каждый был в чем-то лучше и сильнее нее. Возможно, у них получилось бы решить проблемы с гротом и источниками. Возможно, они бы не проиграли. Снова загорался тревожный импульс: отыскать что-то более правильное, впитать в себя, заменить свою жизнь на это. И тогда все получится. Потому что Лилиан Аргаст не тот человек, который сможет всех спасти. Но кто — сможет?       Таргисс покинул ее возле бассейна со шкатулкой, сказав, что намерен отыскать Лору и Хейана. Она опомнилась лишь возле источников. И ахнула: вся странная комната, где когда-то сидели птицы, была заткана изящными узорами плетений. Начерченные ранее символы на их фоне меркли и казались угольными рисунками. И даже вместо открытого неба-карты над головой виднелся островерхий купол, созданный из причудливых заклинаний. Все это выглядело удивительно красиво, но странно. Лилиан не могла понять, что чувствует от столь эффектной картины. Когда с золотой фрески в глубине комнаты вдруг сошла фигура, как живая, это даже не было удивительно. Юноша стоял напротив нее и улыбался — довольной, казалось бы, улыбкой, но такой… надтреснутой? Нить, полная нанизанных звезд, вилась в его руках. В этот момент Лилиан и осознала, что ей кажется странным и почему даже в зале поединка ощущалась просьба о помощи от источников.       Созданное великолепие было здесь совершенно чуждым. Неживым. И оно знало об этом. Знало, что будет держаться, сколько хватит сил, а потом развеется мертвой пылью.       — Эй, — осторожно позвала Лилиан, обращаясь к осколку души Матисса Киневарда, который повернулся к ней боком и что-то поправлял в своих плетениях. — Эй, как ты думаешь, насколько быстро оно развалится?       Он вздрогнул, поворачиваясь.       — Ничего не развалится. Это теперь вместо нарушенной функции источников, и со временем все наладится.       Лилиан повертела головой, ища взглядом среди кариатид ту, с которой беседовала когда-то:       — А ты разве не видишь? Тысячи лет источники управлялись определенным образом — думаешь, новый способ вправду сюда подходит?       — Но он лучше, — возразил золотоволосый юноша. — В старом было множество проблем, а теперь я их решил.       — Извини, я спрашивала не у тебя, — немного грустно, но с нажимом сказала Лилиан. — Итак?       — Я не знаю, — прошелестела кариатида, не поднимая взгляда. — Мне казалось, он все сделает, как надо. Ведь ничего другого у нас нет, источники не справляются сами. Я верила…       — Скажи честно: это продержится ещё века?       Она молча помотала головой.       — Нет, нет, этого не может быть, — забормотал юноша, бросаясь то к одному участку заклинаний, то к другому. — Оно все выдержит, обязательно…       — Ты очень сильно устал, да? — мягко спросила Лилиан.       Он медленно-медленно обернулся — искривленное лицо, дрожащие губы.       — Нет, конечно, нет, я все это выдержу… — и замер в беспомощности. Скользнуло неслышным шепотом: — Пожалуйста… Помоги…       — Я?! — теперь уже сердце Лилиан забилось сильнее. — А мне-то откуда знать, как с этим быть?       — Пожалуйста, может, ты что-то придумаешь? Я бы отдал тебе управление, но так не получится, — осколок души Матисса опустил глаза. — Только если ты сама создашь ключ ответа.       Её снова окунуло в ощущение, когда стоишь перед множеством дорог, не зная, какую выбрать. Лилиан всегда казалось, что должно существовать что-то лучше всего подходящее, выверенное и соответствующее любым требованиям. История с ключами доказывала это от начала до конца: у Матисса получилось такое создать, а у них с Хейаном — нет. Но самое верное почему-то оказалось неживым. Да и коридор говорил, что правильного выбора нет и можно только пробовать…       Лилиан осознала, что нервно дергает цепочку с ладанкой, пытаясь найти успокоение хотя бы в ней. Раздался резкий треск, и металлическая капелька вырвалась из рук, со звоном прыгая по камням. Лилиан рванулась за ней — смогла догнать только возле самого основания фрески. Крышечка при падении откололась, и из ладанки выпал маленький желтый цветок с причудливо изогнутыми лепестками.       — Золотая лодочка… — растерянно пробормотала Лилиан. Так вот что поддерживало ее все это время? Никаких вам удивительных артефактов, только символ наивного детства, игр с изнанкой и упрямого отрицания своей магии. В этом цветке не было ничего действительно сильного, кроме неотъемлемых при всей странности частей ее жизни, которые не хотели поглощения чем-то чужим, хоть и прекрасным.       Лилиан неловко поднялась, зацепив рукой фреску и почувствовав пальцами выпуклое золото узоров. Перламутровые краски дрогнули, пошли сеточкой трещин и начали осыпаться светло-серой, кружащей в воздухе пылью. В луче света, пробивающегося сквозь купол, она казалась собственным хороводом звёзд. Фреска продолжала осыпаться, и в ширящихся пятнах на месте, где ее коснулись пальцы, проступала гладь… зеркала? Лилиан сделала глубокий вдох и провела по ней ладонью, сметая остатки фрески, чтоб встретиться взглядом со своим отражением.       — Так значит, у людей нет власти над изнанкой, но они могут сделать вклад, нечто новое, — повторила она слова кариатиды. — А коридор упоминал, что внутренняя сторона у нас учится. Итак, вопрос существовал давно, но его нужно правильно сформулировать, а ответ — придумать самому. Матисс тянулся к идеалу порядка и гармонии, считая, что именно в этом можно найти силу и истину. Найти ответ. Я другой человек. Я вижу очень много возможностей, и в каждой из них — своя гармония, и всего этого бесконечно много. Настолько, что я не могу выбрать что-то одно. По-настоящему правильное. Единственно возможное. Потому что, — она сделала глубокий вдох, — этого не существует.       — Ты хочешь сказать… — юноша нахмурился.       — Я хочу сказать, что на вопрос нет правильного ответа. Правильным будет любой ответ, который ты посчитаешь нужным дать. И нет смысла перебирать все возможности, вытаскивать из них самое лучшее и собирать в одно целое, наиболее подходящее. Нет смысла бояться: а вдруг ты сделал что-то не то, и существует другое, которое должно занять его место. Все пути имеют право на существование. Все ответы правильные. В каждом из них есть недостатки, но в этом их суть и функция. И их целостность тоже. Сделать тот вклад, который можешь сделать только ты.       Она снова посмотрела на желтый цветок, удивляясь тому, что сегодня ее желание избежать тяжелых чувств странным образом привела к удачному результату. Только бы с Эрраго тоже все было хорошо.       — И нет, я не знаю, как исправить работу источников, и грот этого не знает, и коридор, — Лилиан внимательно взглянула на кариатиду. — Разобраться в этом могут только сами источники. Матисс пришел за властью над ними, а я хочу вернуть эту власть им. Ведь не зря на изнанке существует столько разных созданий, каждое со своими сильными и слабыми сторонами, со своей функцией, и они дополняют друг друга. Да, сначала будет очень тяжело, неровно, странно, но со временем все вспомнится. Восстановится. Может, надо будет попросить помощи грота или коридора. Но не заменять их механизмами свои, понимаете?       — Понимаю, — кивнула кариатида.       Лилиан глубоко вздохнула и, мурлыкая под нос какую-то старую песенку, начала создавать не очень аккуратное, но необычное заклинание рядом с ключом вопроса. И когда закончила, то золотоволосый юноша, вздрогнув всем телом, побледнел и потускнел, но на его лице впервые появилось умиротворение.       — Спасибо, — тихо сказал он. — Наконец-то я могу уйти отсюда, попытаться вернуться в тело, откуда меня когда-то выкинуло взрывом.       — Пусть все получится, — искренне улыбнулась Лилиан.       Изящные узоры осыпались со стен комнаты, а вместо них между ярко горящими символами расползались зелёные ветви с алыми цветами роз.              

- II -

             Оставшись в одиночестве, Лора сидела на полу, то закрывая руками лицо, то бессильно роняя их на колени. Разговор с братом не давал ей покоя и наполнял голову тяжёлыми мыслями, а когда она пыталась отвлечься от этого, то взгляд неизменно натыкался на застывшее лицо Матисса.       У Лоры ведь получилось распрощаться с прошлым и, как бы сложно ни было, шагнуть в будущее бок о бок с Дорианом и Таргиссом. Оставить Матисса здесь, пока Хейан изо всех сил пытался притащить его в новый Гафельд. Их бесконечный конфликт истекал не только из-за отношения к отцу и луне, а во многом из-за того, что Лора старалась забыть о взрыве и всем, что было до него. Может, получилось не до конца, ведь порой воспоминания вызывали у нее потоки слез, но это не мешало двигаться вперед. А Хейан, как обычно, застревал в бесконечных переживаниях и постоянно напоминал ей о Матиссе. Как будто стыдил за то, что Лора предала свою любовь, и требовал выплатить ей долг. Но вся цена была уплачена в ночь переворота, вместе с клятвой посвятить свою жизнь стране и богине, отрекшись от возможной любви и семьи. Хейан вел себя так, словно этого недостаточно. А Лора чувствовала раздражение: почему ее брат слишком слаб, чтобы наконец перешагнуть через случившееся и отпустить его? Он вообще был слишком слабым. И теперь она боялась, что Хейан неспособен выиграть этот бой.       Лора всегда знала, что она сильнее. И телом, и духом. Пока Райнсворт Камт ждал рождения сына, он много занимался с дочерью, не обращая внимания на пол. Вдобавок она отлично ладила с друзьями отца, которые учили ее скакать на лошади, сражаться шпагой и стрелять из пистолей. Ну а Хейан владел этим куда хуже, потому что, во-первых, отец боялся предсказания с мечом, во-вторых, сам мальчик мог упасть в обморок от нагрузки, которую выдерживал день назад. Отец не раз говорил, что право и обязанность сильного — защищать слабых. Мать и Её Величество твердили, что сила женщины в ее мудрости, любви и умении влиять на мужчин. Повзрослев, Лора обнаружила в себе мягкий, но деятельный напор, которому другие охотно подчинялись, и горячее желание поддержать и успокоить чужие страдания. Но так и не научилась защищать людей, подобных ее брату, от их боли. И сколько она ни пыталась ему помочь — становилось только хуже.       С собственной болью, что телесной, что душевной, Лора боролась, пытаясь от нее отвлечься и переводя внимание на что-то светлое и хорошее. Помнится, в период роста у нее ломило ноги, словно растягивало, порой даже сводило судорогами по ночам, из-за чего она привыкла спать в довольно странных позах. А когда это наконец исчезло, начались мигрени. Сначала перед глазами все затуманивалось, появлялись сверкающие точки, зигзаги и шары, а потом боль, словно вспышка молнии, прорезала половину головы, заставляя избегать света, любых резких звуков и запахов. Несколько раз отнималась половина тела. Лора проводила время в комнате с задернутыми шторами, не желая ни с кем говорить и отказываясь от еды. К концу приступа она погружалась в глубокий сон, от которого пробуждалась уже здоровой. Врачи прописывали ей пилюли с алоэ и миррой и рвотное, чтобы рвота останавливала приступ. Хейан создавал обезболивающие плетения, потом она делала это сама, а когда те перестали работать, Таргисс придумал какую-то хитрую их вариацию, которая все же действовала.       Во всех этих мучениях Лора старалась сосредотачиваться на хорошем: например, на том, как добры к ней в этот момент близкие. Как отец старался быть рядом, отбросив большинство дел, и выполнять любые ее желания. И она выходила из боли, оставляя ее в жарком воспаленном прошлом, но чувствуя даже какую-то благодарность. Хейан вел себя абсолютно противоположно. Во-первых, все тяжелые моменты он вспоминал много раз, во-вторых, погружался в них целиком, но отгораживаясь от хорошего. Телесная боль едва его беспокоила, пока не валила с ног, зато вот глубокие душевные переживания захлестывали с головой снова и снова. И когда Лора в очередной раз успокаивала брата, предлагая забыть и оставить все в покое он яростно мотал головой:       — Нельзя стирать плохое, как бы ни давило. Иначе свалишься в ту же яму. — И потом цитировал какой-то философский трактат, который, разумеется, не читал сам, а слышал в пересказе Матисса: — В мире очень много мерзости и черноты. Но лишь погрузившись в нее, осознав ее причины и истоки, можно понять, как с ней бороться. А выныривая из последних сил на поверхность, задыхаясь в зловонных испарениях, начинаешь ещё больше ценить то светлое и прекрасное, что есть на другой стороне жизни.       Этого в них с Матиссом Лора не понимала, да и вообще многого в них не понимала. Например, некоторые сцены, которые наблюдала не раз. Матисс, будучи не в духе, отвечал лишь невнятными раздраженными фразами в ответ на все попытки Лоры его успокоить. В этот момент Хейан подоходил ближе и спрашивал про какую-то книгу из библиотеки или другую ерунду. Матисс отвечал так же раздражённо. Хейан повторял вопрос. Потом ещё, и ещё, и тон его оставался совершенно серьезным, а в глазах плясали огоньки. На пятый раз Матисс, выругавшись, запускал в него другой книгой, чтобы потом расхохотаться и оттаять. Возможно, такова была особенность мужской дружбы.       Они ругались часто. И даже когда Матисс возмущенно заявлял Хейану: «Видеть тебя не могу, иди с глаз моих», — и прекращал с ним говорить, тот находил способ, оказавшись неподалеку, громко бросить язвительное словцо. Секунда — и они уже бранили друг друга самыми выразительными фразами. А затем, возбужденные и непонятно почему не оскорблённые, шли заниматься чем-то вместе. Для Лоры это снова было проявлением слабости: ты не сдержался, вывалив все прямо на близкого человека. И чем старше она становилась, тем меньше списывала это на мальчишеское буйство, которое можно перерасти.       Но сегодня ей отчаянно хотелось, чтобы Хейану хватило сил победить. Чтобы раненый осколок Матисса, надежно и болезненно увязший в прошлом, не разрушил её жизнь окончательно. А ещё — чтобы все наконец помирились и прекратили бессмысленную вражду. Но что она могла сделать для этого? Раз уж попытка пробудить Матисса оказалась глупостью — ничего… кроме испытанного средства.       Лора встала и двинулась к боковому бассейну, из которого когда-то вышла навстречу будущему. Задержалась на краю, прося луну, чтоб жертва была принята и помогла Хейану. А потом шагнула в теплую липкую воду: вниз по ступенькам, пока под ногами не оказалось ничего.       Лора опускалась на дно, и почему-то глаза не щипало, позволяя спокойно смотреть по сторонам, а когда в легких кончился воздух и она судорожно заглотила воду, это не вызвало агонии захлебнувшегося человека. В зеленовато-синем море, простирающемся под бассейном, Лора могла дышать, как обычно. Она падала, и вокруг проплывали огромные ленивые рыбы, а вдали на подводных скалах виднелись остовы затонувших кораблей. Слабое течение шевелило остатки парусов. Они хотели надуваться под ветром, неся красивые фрегаты сквозь океанские просторы, как в ее с Дорианом мечте, но своевольные бури решили все за них.       Лора опустилась на дно рядом с одним из кораблей. Бело-золотая носовая фигура в виде древней воительницы показалась знакомой; лицо ее перестало быть неживым и посмотрело на Лору глазами Фионрай. Здесь, куда едва проникал свет, эта сторона ее души чувствовала себя как дома. Тьма клубилась вокруг фигуры с занесенным мечом, подрагивала и вязко перекатывалась.       — Что, опять не можешь справиться с виной и бессилием, кроме как приносить себя в жертву? — глухо прозвучал голос Фионрай. — Неужели ты не поняла, что в тебе достаточно силы, чтобы пройти сквозь что угодно и провести других? Неужели ты не поняла, что ни в чем больше не виновна?       — Может, я не виновата перед Матиссом, но перед Хейаном уж точно, — хотя здесь можно было дышать, Лора ощущала в груди тяжесть, которая все возрастала. Море напирало на плечи, желая уложить ее рядом с могилами кораблей.       — Да, ты не спасла его при казни, — вздохнула Фионрай. — Потому что, когда ваши противоречия оказались слишком сильны, ты предпочла ощущать, что настоящий Хейан умер при взрыве, а вместо него живет кто-то чужой. И когда ты поняла, что для него все должно закончиться, ты почувствовала облегчение, потому что настоящего брата уже оплакала, а от этого недоразумения должна была защитить себя и свое будущее. Но и ведь и он мечтал разрушить твою жизнь. Вы квиты. Попробуйте простить друг друга и идите дальше. Чем бы ни закончился сегодняшний бой, Хейан нуждается в тебе.       — Он сам захотел отдалиться, — пробормотала Лора. В глазах темнело, голову и где-то внутри ушей распирало болью. Слова Фионрай её задели, но это была правда: она действительно думала, что столетний сон исказил Хейана, и оправдывала этим свое отношение. — Он отказывается от моей помощи, и здесь я бессильна, как нигде.       — Будь внимательна к своему брату и постарайся услышать то, чего не хотела слышать. Как бы то ни было, ты — человек, который сможет переступить все плохое ради сохранения хорошего. Стена изо льда между вами бесконечна, но если плавить ее постепенно, не пытаясь вторгнуться на чужую территорию, может что-то получиться. Я точно не знаю. Но попробовать стоит. А теперь уходи отсюда — немедленно, слышишь? Тебе нельзя оставаться здесь надолго, изнанка для тебя вредна. Матисс, Хейан, Лилиан — всем им глубины внутренней стороны дают силу, знание и верные ощущения. Ты другая. Наружняя. Тебя здесь закружит тьмой, затянет и утопит. Иди, ты очень нужна наверху.       Фионрай резко взмахнула руками, создавая вихревой поток воды, который окутал Лору и начал толчками подбрасывать наверх. В этот момент ей и самой захотелось вынырнуть, но тяжесть была слишком велика, опуская ее быстрее, чем водоворот поднимал. Вдруг стало страшно от мысли, что все и впрямь закончится, а она не успела сказать Хейану то, что должна была.       Он ведь и впрямь выдерживал изнанку легче. И смог перенести множество тяжёлых вещей, не сломавшись. И его болезненная восприимчивость, которую Лора считала слабостью, кажется, в чем-то была и силой.       — Я так долго хотела тебя спасти, защитить, особенно — от самого себя, — сорвались с губ горячие, бурлящие слова. — Но не смогла дать главного, в чем ты нуждался. Веру в то, что ты справишься сам.       Лора вспомнила, как изменились до непривычной теплоты глаза Гиса, когда он понял и почувствовал ее уверенность во всех его хороших чертах. Как теперь ей хотелось, чтобы и брат ощутил то же самое.       — Я хочу, чтоб ты знал, Хейан, — в последнем порыве пробормотала Лора сквозь неспокойную воду. — Я все равно тобой горжусь и люблю тебя.       Совершенно внезапно из губ вырвалось… пение. Звуки старинной баллады, которую любили отец, брат и Матисс. Лора пела впервые после столетнего сна, и ее охватывало невообразимое странное и грустное чувство. Со дна послышался отзвук, словно эхо: Фионрай подхватила балладу. Воды вокруг забурлили с новой силой, подхватили Лору, как перышко, и понесли к слабому свету над головой. Вовремя: она уже почти потеряла сознание, когда волна мягко выкинула ее из бассейна на холодные плиты. Перед глазами стояла пульсирующая багровая тьма, и где-то вдали различались слабые голоса.       — Эй, очнись, давай, ты не могла там утонуть! — Лора узнала Таргисса, необычайно беспокойного, но не могла ему ответить. — Вот же вздумала своей жизнью разбрасываться. Да как тебе в голову такое пришло!       — А ты не думал, что это первое, что придет ей в голову? — ответил незнакомый звонкий голос.       — Ukris! Я никогда в твою силу не верил и сейчас особо не верю, но сила внушения для благочестивых душ у тебя есть однозначно. Можешь ты ей втолковать, что так нельзя? В бездну, я готов на что угодно, пусть вместе с жертвенностью пропадет и ее преданность, и потом я обкусаю локти от того, что в очередной раз остался один. Но пусть Лора не будет губить себя ради других. Невыносимо на это смотреть.       — Может, в следующий раз не станешь называть такие стремления неразумными, а скажешь Лорелай напрямую, как за нее волнуешься? — поинтересовался голос. — Может, услышишь, как ей больно и страшно настолько, что проще оторвать что-то от себя, чем искать какой-то другой путь?       На время воцарилось молчание.       — Так и знал, что от богов нет никакого толка, даже в жизненно важных вопросах, — слова Таргисса звучали иронично, но голос был серьезный и грустный. — А, совсем забыл, ты ведь исполняешь лишь мольбы праведников, и надо ещё постараться, чтоб получить желаемое.       — Не сказала бы, — зато обладательница второго голоса улыбалась. — Это работает немного по-другому. Помнится, один мой знакомый говорил, что в любом случае поступает так, как считает нужным, но если ему хотят дать за это денег, то кто он такой, чтоб отказываться.       Таргисс издал резкий смешок.       — Так мы, оказывается, коллеги? Ты тоже портишь себе нервы, решая бесконечные проблемы этого мира и не получая толком благодарности, одни возмущения и требования?       — Можно сказать и так, — со смехом ответили ему.       В этот момент Лора наконец открыла глаза и увидела рядом с собой Таргисса и светловолосую девочку в зеленом платье.       — Ukris, наконец-то, — выдохнул Таргисс. — Как себя чувствуешь?       — Все хорошо, спасибо, — пробормотала она.       — Кстати, позволь тебе представить саму богиню, которую заинтересовала наша чехарда.       Лора вздрогнула, резко садясь, и у нее немного закружилась голова. Услышанное в полузабытьи казалось шутками, но девочка смотрела серьезно, а от ее тела исходил слабый свет.       — О, луна, я недостойна…       — Это я решаю, кто чего достоин, — мягко остановила ее богиня. — И я вижу, как тебе тяжело, как ты считаешь себя испачканной, испорченной душой. Будь мудра. Тьма есть в каждом, и это объединяет императора и нищего в осознании несовершенства человеческой природы, что не скрыть ни блеском, ни великими делами. Тьма дает ощутить, что ты ничем не лучше тех, кого осуждала или хотела изменить. Но и не хуже. Ведь в каждом есть и свет, и его достаточно. Ты сделала много хороших дел и сделаешь ещё больше. Смотри на это, иди сквозь тьму и не дай ничему себя разрушить. А твой собственный свет ярче всего засияет в любви, и не стоит его прятать. Ты понимаешь меня?       — Понимаю, — медленно отозвалась Лора.       — Замечательно. Нам осталось подождать всего немного. О, а вот и последний, — девочка посмотрела вбок, в сторону узкой лестницы, по которой спускался призрачный светловолосый юноша в длинной мантии. Лицо его казалось смутно знакомым.       Луна приблизилась к нему и взяла за руку, бережно проводя к центральному бассейну. Юноша медленно спустился туда и исчез; вода всколыхнулась, приобретая насыщенный зеленый цвет.       — Кто это? — вырвалось у Лоры.       — Предпоследний осколок. Их было пять — здесь, в теле, в двух конкордатах, в источниках и в гроте. Теперь собралось четыре.       — Подождите, — Лора облизнула пересохшие губы, — он может ожить? Без этой части, что несет нам беды?       Луна покачала головой.       — Увы. Человек не в состоянии существовать без какого-то куска, сколь бы ужасным и вредным он ни был. Даже раненая часть выполняет свою работу, а иначе все просто рассыплется. Но он может встать и просуществовать некоторое время, чтоб добраться до духа грота, если ты ему поможешь. Даже самые большие дыры можно, хоть и ненадолго, прикрыть любовью.       — Любовью? — Лора растерянно переводила взгляд с Матисса на Таргисса и обратно, и ей становилось совсем тошно.       Часть ее рвалась к горячим ночам столетней давности, заявляя об их праве и святости, часть задыхалась в гадливом ощущении, часть ловила в глазах Таргисса напряжённые искорки и ощущала вину уже перед ним. Два важнейших человека в ее жизни словно тянули Лору за руки в разные стороны, и, выбирая одного, она предавала другого.       — Так не пойдет, — нахмурилась луна.       — Вот поэтому мне проще было бы отречься от любви вовсе, — Лора раздосадованно всплеснула руками.       — Проще? — приподняла брови луна. — А разве тебе это удалось? Нет, прекрасная моя, не лги себе. Неважно, каковы они двое и их чувства, важно, какова ты. Только ответив себе со всей честностью, ты сможешь избавить от лишних страданий и их, и себя.       — Хорошо, — пробормотала Лора. И снова повернулась к Матиссу. — Я ведь очень тебя любила. Ты стал моим спасением, открыл мне множество удивительных вещей. Без тебя я осталась бы бледной тенью нелюбимого мужа и никогда не узнала бы, что такое искренние чувства. Но они обжигают меня, слышишь, Матисс? Дыма и раскаленного пепла в них больше, чем света. Я сохраню этот свет в своем сердце, но я теперь изменилась. Во многом благодаря тебе. И я хочу связать жизнь с другим человеком. Вот так, — она повернулась к луне. — Это значит, я ничем не смогу ему помочь?       — Отчего же? Ведь ты любишь его.       — Но этих чувств слишком мало.       — Ах, если б любовь измерялась так просто. Если б была лишь потоками энергии определенной силы и определенной направленности, — задумчиво улыбнулась луна. — Тогда б мы жили в совсем другом мире. Но у нее иные законы. Их привыкли выражать словами «я люблю тебя», а правильнее было бы сказать «любовь во мне», «я в любви», «какой-то частью или всем своим существом я и есть любовь». И если это так, уже неважно, какой человек пробудил тебе в этот поток: он льется, открытый всему миру, и кто угодно может засиять, отразив его в себе. Увы, той Лорелай, которая отдала бы сердце Матиссу Киневарду, больше нет, но ее горящее сердце есть по-прежнему. И этого может хватить. Но, думается мне, все равно тебе понадобится помощь, — на этих словах она перевела взгляд на Таргисса.       — Прошу прощения? — хмыкнул он. — Вам не кажется, что я последняя кандидатура для таких развлечений?       — У Лорелай есть много чувств, связанных с тобой и утяжеляющих ее свет. Поэтому твоя помощь была бы кстати.       — И чего вы от меня ждете? — Таргисс нахмурился. — Можно получше сформулировать задачу? А то слишком широкий спектр действий. Поцеловать там, поклясться в вечной любви, простить все прегрешения, стащив у тебя это право, уверить, что я вовсе не ревную Лору к давно помершему императору, хотя я вообще-то ревную, а может, вообще устроить что-то не особо приличное. Что от меня надо-то?       — Не знаю, — с улыбкой развела руками луна. — Это известно только тебе — как добавить свой свет в единый поток и делать ли это вообще.       — А есть ли во мне это — свет, любовь? — огрызнулся Таргисс, но как-то устало. — Слушай, Лора, ты меня много лет знаешь. И знаешь, что я терпеть не могу быть не прав. Но сегодня — и ты, может, это слышала, — меня ткнули носом в мою неправоту, и я с этим соглашусь. Потому что я и впрямь делаю слишком мало, чтобы не отпустить тебя в твои жертвы и пропасти. Получится ли у меня это исправить? Без понятия. Я всегда был циничной и эгоистичной натурой, таким и останусь. Но я тебя прошу: пожалуйста, больше так не делай, не посоветовавшись со мной. Может, мы вместе придумаем что-то получше — я постараюсь, обещаю. И уж тем более не жертвуй ничем ради меня, особенно из чувства вины. Тогда я и впрямь смогу тебе поверить, но это дело десятое. Главное, чтоб с тобой все было хорошо. С остальным как-нибудь справимся.       — Да, — Лора часто-часто закивала, стараясь, чтоб он не заметил жгущих глаза слез. — Спасибо тебе.       — И не жди от меня подобных умилительных речей, предупрежу сразу. Меня просто вынудили, — в его голосе проступила привычная ирония, а затем снова стерлась. — Не она, — кивок в сторону луны, — и не он, — придирчивый взгляд на Матисса, — а ты. И то, что я не готов тебя потерять ни для какой высокой цели, слышишь?       — Я это запомню, — Лора улыбнулась и быстро стерла с щеки слезу. Вторую — не успела, она капнула с подбородка и полетела вниз с тихим звоном, увеличиваясь в размерах, наливаясь сиянием. Луна наклонилась, чтоб в последний момент поймать у пола стеклянный цветок с заключенным в нем блеском солнца, и протянуть Лоре:       — Вот теперь все точно получится.       Цветок оказался необычайно тяжелым, как свинцовое ядро, и горячим, но не обжигающим. Бережно держа его в руках, Лора подошла к краю бассейна и опустила сияющее благословение в воду. Оно, шипя, медленно растворилось. Ровная гладь пошла рябью, и следом дрогнули веки Матисса. Лора наклонилась к нему и взяла за руку:       — Прости меня. Я могу спасти тебя, только признав, что уже не люблю так, как раньше. Я все равно желаю тебе самого светлого и хочу, чтоб ты был счастлив. Но — без моего сердца, отданного другому. Пожалуйста, просыпайся.       На этих словах она ощутила щемящую, пробирающую до глубины нежность, целиком и полностью отданную когда-то любимому человеку. В последний раз. Грудь его шевельнулась, на выдохе послышался глухой стон, а затем Матисс Киневард открыл глаза.              

- III -

             Сквозь пелену забытья Раймонд ощущал, что боль в животе утихла. Он открыл глаза и увидел Гесмерс, которая, склонившись над раной на руке, доплетала заклинание.       — Вы разбираетесь в магии? — прошептал Раймонд.       — Мне показывали обезболивающее плетение, когда я работала в госпитале. Но останавливать кровь я не умею.       Он осторожно взглянул на пропитанный темно-красным мундир.       — Руку можно чем-нибудь замотать, этого хватит, а вот живот никак не пережмешь. Ничего, Тэй говорил, колотые раны наименее опасные, если только не задеть крупный сосуд.       Гесмерс закончила второе заклинание и с треском дернула подол платья, отрывая длинную полосу ткани.       — Вы говорили, это память об отце, — заметил Раймонд.       — Не хватало мне, чтоб от вас только память осталась, — она принялась накладывать повязку.       — Вам хоть сейчас в амбуланс, — он улыбнулся. — Отец бы вами гордился.       Гесмерс шумно вздохнула и продолжила свое дело. У Раймонда вдруг потемнело в глазах, и он пришел в себя уже не сидя, а лежа на полу.       — Эй! Ты меня слышишь? — Гесмерс встревоженно махала рукой перед его лицом. Он кивнул. — Ты весь бледный, и руки ледяные. Только попробуй умереть — не прощу. Надо как-то привести сюда Тэя или вдвоем выбираться наружу.       Перед глазами все опять размывалось, тонуло в серо-красных тонах, и только ее голос звенел, словно ниточка, соединяющая Раймонда с реальностью. И вот затих — стало совсем пусто.       — Гесмерс, поговори со мной, пожалуйста, — едва слышно попросил он. — О чем угодно, только не молчи.       — Значит, о чем угодно? — повторила она. — Тогда я расскажу о девочке и ее мечте. Как она найдет того особенного человека, который сделает ее счастливой. Как узнает его сразу же, словно всю жизнь они шли навстречу друг другу. А потом повзрослевшая одинокая девочка пробиралась сквозь толпу и думала, вдруг здесь есть кто-то, кто ее услышит и поймет. Его глаза не будут чужими и далекими. Он ответит, и она поймет, что не одна. Почему-то это оказался ты. Я ведь злилась на тебя потому, что мне хотелось видеть тебя другим. Думала, влюблюсь в человека, похожего на отца и воплощающего в себе все лучшее, что я видела в армии. А ты с самого начала не был безупречным. И мне понадобилось много времени, чтоб понять, что безупречности в этом мире нет, да и нужна она только тому, кому слишком плохо, чтоб вынести реальность.       Гесмерс ненадолго остановилась.       — Кажется, кровь больше не идёт, — послышался ее радостный голос. — Так что все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо, что бы ни натворил этот грот. Знаешь, я много терзалась мыслью, неужели и вправду невозможно избавиться от войны, несправедливости и подлости? Я была в ярости от мысли, что никак не найдется та светлая сила, что очистит мир от тьмы, тот мудрый разум, который решит противоречия. Но, кажется, мы в своих парадных залах совсем забыли, в каком мире живём сотни и тысячи лет. В хищном, жестоком, требующем смерти одних, чтобы выжили другие. И в то же время невыразимо прекрасном и сильном. Чего я могу требовать от этого мира — я, человек с собственной войной внутри?       Последние слова Гесмерс произнесла с горечью и на мгновение умолкла.       — Война всегда была и будет, — ее голос стал громче и увереннее. — И так же был и будет мир. Одновременно. И ни один из них не отменит второго. Жизнь и смерть вытекают друг из друга, и нет у людей сил, чтоб прекратить этот процесс. Можно только выбирать жизнь и любовь, какой бы мелкой, ничтожной и бессильной она ни казалась.       — Я думаю, это правильный выбор, — произнес откуда-то незнакомый мягкий голос.       Раймонд почувствовал, как внезапное тепло окутывает все его тело, как мир снова становится четким и близким и возвращаются силы. Он открыл глаза и увидел над собой девочку в зеленом платье, которая держала в поводу жеребёнка.       — Вставай, у нас ещё много дел, — сказала она.       Раймонд потрясённо посмотрел на Гесмерс. Та пожала плечами:       — А ты мне не верил.       — Прости, — он медленно приподнялся, а затем, придерживаясь о стену, встал. Гесмерс держалась рядом, готовая подхватить его под локоть, но тело спокойно двигалось, а боли не было. — Я совсем дурак. И я должен был тебе сказать, правда, я не совсем понимаю, как это сказать… В общем, я очень тебе благодарен. Ты раз за разом вытаскиваешь меня с самого глубокого дна. Ты — моя надежда. И я тоже тебя люблю.       Она улыбнулась и в восторженном порыве прильнула головой к его плечу, а горячие тонкие пальцы бережно гладили перевязанную руку. Раймонд с нежностью коснулся губами непослушных светлых волос, целуя Гесмерс в макушку. В окна разрушенного храма светило солнце, и разноцветные блики от остатков витражей ложились на испачканный голубой мундир и розовое платье с изорванным подолом, превращая их в сказочные наряды.       Вспомнилось, как она пришла к нему в глубине подземелий изнанки — несбыточный сон, неосуществимая надежда на то, что не все потеряно. И Раймонд ощутил, как для него, привыкшего всегда держаться — сколько возможно, сколько невозможно, и ещё немного, — была ценна протянутая рука и звонкое «снаружи вас очень не хватает». Как много значила эта бесконечно сильная и хрупкая искренность, эта жгучая и согревающая вера. Его честь и совесть не дали ему сломаться в самый темный час, но без тепла, что разливалось сейчас по коже и подступало к сердцу, — смог бы он выйти с изнанки, оспорив приказы грота? Смог бы признать себя побежденным, но все равно верить в неподсудность своей честности? Под радужным мостом их первой встречи Раймонд думал, что лишь благодаря божественной справедливости избавился от сковывающего страха и въевшегося в душу боя. Но благословение рассыпалось — а он все равно не боялся.       — Знаешь, ты говорила мне про девочку и ее мечту, — прошептал Раймонд на ухо Гесмерс. — А я расскажу тебе про генерала и его долг, который был сильнее чужой подлости и древней магии. Позволял выдержать что угодно… но не идти дальше, простив себя и других. И когда этот генерал запутался в своих ошибках, его долг стал для него могильной плитой. К счастью, рядом оказалась девушка, которая напомнила, что значит жить, дышать, поднимать глаза к небу и помнить, за что сражаешься. Девушка, которая снова зажгла его погасшую лампаду.       Гесмерс подняла голову, встречаясь с ним взглядом. Она улыбалась, и лицо ее сияло, наполненное счастьем настолько, что то не удерживалось внутри голубых глаз и уголков губ, беззастенчиво выплескиваясь, затопляя пространство между ними двумя. Впервые на Раймонда смотрели вот так. Это было удивительно, и он сам не понял, как утонул в ее взгляде, забыв, что ещё хотел сказать.       — Я люблю тебя, — прошептала Гесмерс. И тут же ее пальцы судорожно сжались на его локте, плеснуло страхом и горечью прямо на сияющее полотно счастья. «Моего отца это не спасло», — вспомнил Раймонд. И осторожно обнял ее за плечи, прижимая к себе, позволяя беспечному сиянию мешаться с едким привкусом потерь. — Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, — повторяла Гесмерс, и голос ее то взмывал вверх, то падал. Она замолчала. Потом, выпрямившись, оглянулась на луну со странным выражением боли и торжества. И снова прижалась щекой к узорчатому шитью генеральского мундира, ласковым шепотом запечатывая свою клятву: — Я люблю тебя.       Их окутала мягкая тишина. Раймонд готов был оставаться в ней бесконечно долго, но знал, что должен сказать ещё кое-что.       — Знаешь, закрывая врата, я не надеялся, что смогу вернуться. Будто в мире живых не осталось ничего, что перевесило бы тяжесть моих ошибок. Но я был неправ. Потому что меня ждала ты. Оказывается, этого достаточно, чтобы переломить волю древних духов и выбраться из любой бездны. Прости, я не могу обещать, что со мной не случится того же, что с твоим отцом. Но обещаю, что сделаю все, чтобы не только исполнить свой долг, но и вернуться к тебе откуда угодно. Потому что, — Раймонд улыбнулся; богиня, кажется он совершенно разучился искренне улыбаться, но воздух ещё искрил пролившимся счастливым светом, изгоняя из неловкой мимики надежно поселившийся там лед. — Потому что я люблю тебя.       И больше им не нужно было слов. Время застыло — исчезло. Случившиеся и неслучившиеся беды перестали иметь значение. Раймонд не знал, как долго они так стояли, прежде чем прозвучал спокойный голос луны:       — Боюсь, у нас осталось несколько незавершенных дел.       Из-за ее спины появился тот самый унтер, с которым они спасались в конюшне в ночь открытия врат. Двигался он неуклюже, став ещё более прозрачным и невесомым. Гесмерс вздрогнула и бросилась к призраку.       — Отец! О, отец, что они с тобой сделали!       Она обвила руками шею унтера, и внезапно повязки исчезли, вместо изорванной простой формы стал виден генеральский мундир с эполетами и орденами, а из призрачной дымки проступило бледное, но хорошо различимое и прекрасно знакомое Раймонду лицо.       — Моя малышка, — с нежностью произнес фельдмаршал Интоли, гладя дочь по плечам и голове. — Я не мог уйти, не простившись с тобой.       — Мне было так холодно без тебя, — бормотала Гесмерс. — Я в каждом генеральском мундире видела твою тень и все мечтала, а вдруг это дурной сон и ты в самом деле жив. Вдруг ты вернешься, как обычно, ворвешься в дверь, начнешь шутить над матерью…       — Прости, Гесме, — качнул головой Интоли, — но я не вернусь.       Она заплакала, ещё сильнее прижимаясь к отцу.       Раймонд смотрел на это, вспоминая раздражение, которое охватывало его при встречах с фельдмаршалом, их с Гесмерс споры о Ганделе и, наконец, сцену в конюшне, где он сам сказал призраку с наполовину замотанным лицом: «Уверен, вы сделали для Гафельда все, что было в ваших силах».       Интоли повернулся к Раймонду:       — Помнится, мы с вами не очень-то любили друг друга. Но я не смог уйти из этого мира сразу, потому что на меня давило два долга: Гандела и Гесме. Странно, что именно вы сняли с меня оба.       — Тем удивительнее, что груз Ганделы я хотел свалить на вас и Сейнерира, — заметил Раймонд. — Однако в чем-то были виноваты мы оба, а в чем-то — совершенно бессильны. Мне кажется, всей армии пора оставить Ганделу позади, но наравне с Дерсой. Что же касается вашей дочери… Я благодарен вам за нее, фельдмаршал.       — Берегите это сокровище, — Интоли грустно улыбнулся. — А мне пора.       — Куда? — воскликнула Гесмерс.       — Я не знаю. Но, мне кажется, туда, где так спокойно и легко, как не бывает на земле. Я буду ждать тебя, Гесме, где бы ни оказался.       — Я буду помнить о тебе и любить тебя, — прошептала она. — Это сильнее смерти, я уже поняла. Нить, которая никогда не порвётся, свет, который останется со мной, как бы далеко ты ни ушел. Я буду скучать, но этот свет со мной навсегда.       Они в последний раз крепко обнялись, затем Интоли пожал Раймонду руку и медленно растаял в воздухе.              

- IV -

             Следом за девочкой-луной из прохода один за другим появлялись и Раймонд с Гесмерс, и Таргисс с Лилиан. До Хейана медленно доходило осознание, что все и впрямь закончилось. Но в этом не было радости. Только усталая пустота.       — Могу поздравить вас с тем, что процесс, начавшийся сотню лет, во многом завершён, — произнесла луна. — Когда-то на внутреннюю сторону пришел человек, ищущий силу в гармонии и совершенстве и мечтающий изменить мир. Но он был слишком глубоко ранен, чтобы сделать это в одиночку, без своих друзей. Грот заинтересовался очередной новизной и попытался поглотить троих одновременно, но этот вариант оказался нежизнеспособен, что и доказал ты, Хейан. Дух раскололся, заключив в себе ту часть Лорелай, которая ненавидела жертвовать чем-то во имя брата, и ту твою часть, которая мечтала быть рядом с другом. А осколки души Матисса остались и в них, и в гроте, и в источниках. Тогда же я пришла сюда и помогла вам наложить печати, потому что никто из вас, включая создания внутренней стороны, не был готов пережить случившееся. Вы уснули, а грот и источники замерли под печатями, едва-едва работая. Замерла и жизнь на изнанке Гафельда, тратя все силы на то, чтобы крайне медленно восстанавливать случившееся повреждение. За это время империя внутри и снаружи менялась, чтобы приспособиться к новым условиям. Только спустя сотню лет вы оказались готовы вернуться в мир людей и постепенно впускать туда силу источников. И пришло время вывести из сна все остальные части и проверить, может ли грот существовать в таком виде. Увы, осколок Лорелай во всем разочаровался, а осколок Хейана не мог ощущать себя в мире и покое рядом с гротом. Центральная же часть, пусть и способная на потрясающие вещи, не могла справиться без них двоих. Поэтому новая система не сработала и разрушилась, но людское влияние научило изнанку чему-то новому. На смену слиянию и разделению пришла целостность. Теперь грот и источники существуют по отдельности, и нет нужды поглощать кого-то из людей, чтобы завершить процесс.       — А я возвращаюсь в Корлент, — сообщил невозмутимый дух грота с бледно-желтой дымкой вместо лица. В нем больше не было Матисса. — Мое перемещение из-за злости на Рубена Агарэ было плохим изменением. Конечно, я не перестану влиять на Гафельд, ведь нужно закончить адаптацию. Но мне пора возвращаться.       Девочка-луна кивнула.       — Не ждите, что жизнь станет сильно легче. Адаптация ждёт вас всех, долгая и непростая. Сегодня вы коснулись ощущения целостности и истины, но для того, чтоб они прочно вошли в вашу жизнь, придется потратить много сил. То же касается и Гафельда. Сотня лет с замершими источниками не пройдет даром. Но теперь я вижу, что вы все по-настоящему к этому готовы. Не забывайте, хоть людям и не стоит углубляться во внутреннюю сторону, в каждом из вас есть своя внутренняя сторона с теми же законами. И вам с этим жить. Постарайтесь не разрушить и не заморозить ее. Что же касается раненого человека, который начал эту историю, — она шагнула к Матиссу, безжизненно лежащему на полу, — то ему будет дан шанс. Он снова погрузится в сон и, возможно, спустя многие годы станет способен существовать самостоятельно. Или, может, за это время люди найдут больше способов лечить такие повреждения души.       Луна выпрямилась, глядя на Хейана.       — Ты многое хотел бы мне высказать, верно? Когда-то я была для тебя светом, потом стала огнем, против которого ты боролся.       — Я думал, боги наказывают за борьбу против них, — напряжённо заметил Хейан.       — Только те, которые действительно боятся быть свергнутыми, — пожала плечами луна. — Да и, признаем, сколько б ты ни ошибался, ты наказал себя достаточно, разве нет? Я знаю тебя давно, но ты меня практически не знаешь. Каждый раз, считая, что обращаешься ко мне, ты говорил со своим отцом, сестрой или другом. Ничего, у нас впереди достаточно времени.       Этот спокойный тон вызывал у Хейана очередную волну раздражения. Будто снова повторялось то, что он чувствовал рядом с Матиссом: ожидание, когда непокорный бунтарь склонит голову перед чем-то мудрым и великим, признает его власть и свою вину.       — Но все же ты ждёшь от меня чего-то, чтобы искупить мое разочарование и ненависть по отношению к тебе? — выпалил Хейан. — Ждёшь, чтоб я заслуживал прощения? Ни за что.       — Ты уже прощен, если тебе это нужно, — тихо ответила луна. — И если ты способен в это поверить.       Он замер в до боли наивном недоумении.       — К тому же в тебе всегда все было вместе: доверие с разочарованием, любовь с ненавистью. Все это имеет право на существование. Я не могу отвергнуть твою ненависть, не отвергая любовь. Это закон целостности, и не мне винить людей за такое.       Все было так странно. Она и впрямь отличалась от той богини, к образу которой привык Хейан. В ней ощущалось что-то от Гесмерс, которая с оторопью замечала: «Только я не поняла, к кому ты сейчас обращался». Что-то от Лилиан с ее спокойными объяснениями и уверениями, что она никогда не хотела, чтобы он чувствовал боль. И что-то от той Лоры, рядом с которой Хейан ощущал себя под защитой.       Луна повернулась, чтобы подойти к Гесмерс и Раймонду:       — Ну а вам придется смириться с тем, что справедливости в значении, к какому привыкли люди, не существует. В более сложном и многогранном смысле она есть, но обычно недоступна глазу. Придется привыкнуть, что вещи, за которые вы боретесь, могут оказаться пустотой. И надо иметь достаточную силу, чтобы пережить это и двинуться в другую сторону.       Она посмотрела на Лилиан:       — Ты сегодня пришла к хорошему выводу, но жить с ним непросто. Знать, что все пути по-своему верные, давать другим право отличаться от себя, но все равно жить так, как считаешь нужным именно ты, — на это нужны силы. Не беспокойся, у тебя их достаточно.       Затем луна шагнула к Таргиссу и медленно провела ладонью возле его глаз.       — Тебе больше не нужен дар коридора, чтобы видеть этот мир, но предстоит пройти большой путь, чтобы увидеть жизнь по-настоящему трезвым взглядом. Впрочем, у тебя есть помощник, — она с улыбкой посмотрела на Лору. — Хотя в чем-то ей ещё тяжелее, чем тебе. Милая моя, я слышала твои молитвы и видела твои жертвы, но настоящая жертва и настоящее доверие не требуют ничего взамен. Потому они настолько сложны. Верить своей богине, зная, что это не даёт тебе ни гарантий, ни преимуществ и что в любой момент твоя жизнь может повернуться не так, как ты считаешь нужным, а как считает нужным она. Но нет ничего страшного, если ты так не можешь. Истинной вере учатся всю жизнь.       Луна сделала шаг назад, оглядывая их всех.       — А теперь я погружу в сон вашего друга. Вы не хотите проститься?       Первой к Матиссу подошла Лора. Поцеловала в губы, затем прижалась лбом к его лбу, шепча тихие слова. Когда она отошла, в ее глазах блестели слезы.       Хейан медленно приблизился к человеку, который значил для него неизмеримо много.       — Выходит, нельзя отвергнуть ненависть, не отвергая любовь? Что ж, пусть все будет вместе. В отношении тебя — и отца тоже. Наверное, когда у меня будет достаточно сил, я признаю, что все это действительно со мной произошло. И удивительное хорошее, и невыносимо плохое — все вместе, узорами одного плетения, и от одних и тех же людей. Что этого не отменить, но оно не разрушило меня, а сделало чем-то другим. Что, как бы сильно оно ни ранило, все это — части меня, каждая из которых имеет право на существование. Когда-нибудь я смогу ощутить себя по-настоящему целым. И вот тогда я смогу окончательно простить вас обоих.       Неизвестно откуда взявшаяся белая птица, пролетая над сводами тронного зала, ответила ему полукриком-полуплачем.