Часть 17

Январские будни утянули в водоворот забот. События наложились друг на друга, превращаясь в вереницу запутанного и непонятного. Столько всего-тяжело было собраться с мыслями. Есения сидела в столовой их архитектурного четырехэтажного бюро, кажущимся огромным муравейником, где сновали туда-сюда люди. Так глубоко ушла в свои мысли, как привычно бывало, что не заметила наблюдающего с соседнего столика. -Добрый день, -высокий мужчина в черном классическом костюме подошел к ее столу и приветливо улыбнулся.-Я вас видел, вы на втором этаже работаете, прямо надо мной. Есения устало взглянула на незнакомца, попробовала ради приличия улыбнуться и скрыть нежелание с кем-либо говорить. -Добрый. Я вас совсем не помню, -Быкова потерла виски.-Плохая память на лица. -Мне кажется, вам надо отдохнуть, слишком измученный вид, -мужчина отвел смущенно взгляд, не переставая мило улыбаться.-Простите за мою бестактность. -Знаете что… А вы… Вы правы, -Сеня было хотела возмутиться и скорее всего послать куда подальше нежеланного собеседника, но сил едва ли хватало просто что-то отвечать.-Я и правда устала.Вы присаживайтесь, -жестом пригласила сесть.-И как у вас там этажом ниже, не скучаете? -Разве можно у нас тут скучать?! Меня, кстати, Петр зовут. -А меня Есения, -по привычке протянула руку для пожатия.-Согласна с вами. Москва растет, растут и запросы. -А вы не москвичка, -утвердительно произнес Петр. Высокий рост, четкие скулы и очень выразительный взгляд. А его манеры сводили с ума многих женщин. Но не Быкову. Она смотрела на него апатично, с полным безразличием. Был у нее уже в жизни мужчина, высокий и с томным изучающим взглядом. Только он полная противоположность коллеги, если его так можно назвать. -Как догадались? -Есения облокотилась на свою руку и первый раз улыбнулась за все время их диалога. -Этот город вам не идет, -Петр вторил ее улыбке. -Какой же город мне идет? -вот тут она заинтересовалась. Неожиданный поворот, чем еще он сможет ее удивить. -Наша культурная дождливая столица, не иначе, -произнес так обыденно, словно каждый день угадывает кто из какого города. -Как догадались? -По говору, я сам из Питера, -легкий бархатистый смех. -А, так неинтересно. Я думала вы волшебник, — загадочный и таинственный незнакомец. -Я не волшебник, а только учусь. Есения встала со своего места и направилась к выходу, перерыв был окончен, но на прощание все же бросила пару слов, неучтиво как-то молча уходить. -Что же, Петр, если вы и правда волшебник, хоть и начинающий, то всегда сможете меня найти. Хорошего дня и до встречи, -она вежливо кивнула и скрылась за большой стеклянной дверью. Как бы долго твои переживания не длились, ты все равно идешь дальше. И новые люди доказывают, что ты что-то чувствуешь.Осколки души снова собираются вместе, и твое наваждение, все эти годы, потраченные впустую, уходят в прошлое и испаряются. Она чувствовала, как прошлое и будущее давят с обеих сторон настолько сильно, что для настоящего вообще не оставалось места. И тогда Сеня решила отпустить его, просто отпустить и идти дальше. Было страшно, было больно. Это как экстремал, прыгающий с парашютом-адреналин смешивается с кровью в жилах. Он знает, что удачно приземлится на землю, парашют раскроется, все пройдет гладко. Но есть риск… А все риски нужно учитывать. *** Горшенёв ушел в свою комнату и запер дверь перед тем, как открыть письмо. Его пальцы дрожали, он с трудом мог поверить, что она все-таки ответила. Письмо долгое время было у Шуры и наконец попало к нему. Оно казалось призраком, миражом, которое насылают темные силы, перед самой гибелью человека. Ее почерк, такой знакомый и идеально ровный… Он порвал конверт. «Здравствуй, Миша. Я получила твое письмо. Прости за долгий ответ, никак не получалось собраться с мыслями. Как ты там написал, как наша Москва? Стоит, родимая, что ей будет. Стоит и строиться. Заказов много каждый день принимаю. Мне выделили свой кабинет с видом на центр. Безумно солнечная комната, я ее сразу цветами заставила. Коллектив дружный. Боялась, что не примут. Да даже если бы не приняли… Как ты всегда учил, главное-любимое дело, а все остальное должно быть по боку. Поэтому мы так и живем. Ты нашел себя, а я себя. Все там, где и должны быть. Очень надеюсь, что ты счастлив, ведь толком -то про себя не написал. Хоть и не любишь про себя рассказывать, если надо, узнают. Мама собирается приехать весной домой. Отца надо навестить. А я все никак не соберусь с силами, не знаю что меня там ждет теперь. Да и навряд ли смогу одна до него дойти. Прошло уже 14 лет, а я так и не смогла это принять и отпустить. Миша, я послушала кассету. Просто настоящий хит! Я тебе обещаю, все именно так и будет. Никого не слушай, кто говорит иначе. Это неважно, а значит этого нет. Всегда восхищалась вами, верила в ваш успех и ни капельки не сомневалась. Поэтому, дорогой друг, не растрачивай себя понапрасну и иди достигай всех высот. Главное собой оставайся. Это мое последнее письмо тебе. Хочешь сохрани на память, а хочешь порви. Не будем больше бередить друг другу раны и копаться в прошлом. Не сможем мы с тобой дружить, у нас это просто не получится. Слишком многое связывает и будет постоянно напоминать. Пусть все останется как есть. И ты мне больше не пиши, ведь я же не смогу тебе не ответить. Спасибо за все и прощай!». Миша сел на кровать и трясущейся рукой взлохматил волосы. Непонятное чувство пульсировало в груди и он не мог дать ему название. Наверное, это называется болью? А еще жгучей обидой, разрывающей изнутри. Однако бывают такие моменты, когда боль настолько сильна, что ты не можешь дышать. Ты пытаешься набрать в легкие кислорода, одновременно забывая о боли и это помогает на какое-то время. Комнату оглушает дикий медвежий крик. Горшенёв в клочья разрывает полученное письмо, дурманящее от счастья минута назад, и рассыпает хлопьями рядом с собой. -Нахуй! Все нахуй. И жизнь, и Быкову с ее выкидонами, -выкрикивает в темную пустоту слова, о которых потом пожалеет. В комнату открывается дверь и впускает полоску желтого света из коридора. В проем просовывается балуновская голова. -Мих, ты чего вопишь? Что случилось? -Ну, Шура, ну, хоть ты отъебись от меня. Не видишь чтоли, не жизнь, а хуйня темная наступает! -Его цыганские глаза во мраке стали черными, а в них стояли горячие слезы.- Что мне делать, скажи?! -Если бы я сам это знал… *** Михаил боялся. И он точно знал, чего боится. Ведь хуже всего страх перед тем, что невозможно назвать. От страха без названия не помогает даже шприц. Его злило и одновременно пугало надвигающееся будущее-всё менялось, все менялись, а он оставался прежним, на том же месте, с теми же взглядами и убеждениями. Даже она… Да как она могла?! Быкова собрала себя по кускам и решила идти вперед и строить свою жизнь. А возможно, у нее кто-то появился, поэтому так с легкостью о нем позабыла. Какой же он эгоист, самому от себя тошно. Но ничего не мог с собой поделать и не знал как избавиться от червоточины, сидящей внутри и разрастающейся, словно плесень. Что он оставит после себя? Кругом одна пустота, с которой получилось сродниться. Анфиса резко вздрогнула, задела его плечо, да так, что игла дернула за собой вену, натянула кожу на предплечье. Но Горшок ничего не ощутил, даже боли. Совсем. Как будто это была не его рука и не его вена. Она посмотрела на него мутным взором, сознание вернулась всего на секунду. Поцеловала в висок и легла на грудь. В конечном итоге все будет хорошо. Выпадет снег и спрячет весь мир. Останутся только сны, земляника воспоминаний, рассыпанная по забытым полянам детства, запах яблока с корицей-мамина шарлотка, любимая. И хвойный запах, морозный-ёлка, привезенная папой из ближайшего леса домой. Та самая, пушистая, большая. Елка расправится и вечером они будут ее украшать. Мишка кокнет пару шаров, получит нагоняй от бабушки, но совсем не обидится. После втроем они побегут на горку. Морозный воздух раскрасит их щеки, а липкий снег забьется в капюшон и ботинки… Миша закрывает глаза. Комната вращается вокруг них. На стене появляются разноцветные огни. Как хорошо, тепло, любимая девушка рядом. Они счастливы… Правда, ведь? По щеке Горшенёва скатилась слеза.