40

Домой Женя вернулась уже вечером. Спина ныла, ноги гудели, но настроение было в целом хорошим. Даже осознание, что она мысленно назвала дедову халабуду домом, не слишком мешало. На душе было легко, всё ощущалось каким-то правильным, преисполненным смысла. Женя весь день проработала, получила за свой труд деньги, соскучилась по детям — это ли не счастье? И как мало вообще для счастья надо, оказывается: чтобы за труд платили, чтобы дети хоть ненадолго исчезали с горизонта и давали по себе соскучиться, чтобы… — Мам, а дедушка меня сегодня шлёпал, — огорошил с порога Глебка. Женя только по-рыбьи безмолвно приоткрыла рот, а Глебка важно продолжал: — Мы решили меня на первый раз пожалеть, но если я не возьмусь за ум, дедушка выпорет по-настоящему, ремнём, он слово дал. — За ум? — слабо переспросила Женя. — Он пластилин на полу раскидал, пятна остались, — услужливо подсказал Сашка. — Я больше не буду, — твёрдо сказал Глебка. — Дедушка один раз ремнём стеганул для пробы, знаешь как больно! — Для пробы?! — взвизгнула Женя и повернулась к деду. Тот самодовольно кивнул: — Глеб сам попросил. Хотел знать, с чем придётся иметь дело. — Но вы же взрослый человек, как можно!.. Глебушка, зайка!.. — Женя рухнула перед Глебкой на колени, принялась обнимать и причитать: — Мой ты бедненький, мой ты маленький!.. — Мам, ты чего? — удивился Глебка и выкрутился из объятий. — Вот именно, Евгения, — ухмыльнулся дед. — Что это на тебя нашло? — Я что, не могу пожалеть своего ребёнка?! — вскинулась Женя. Дед промолчал, но она по гаденькой его ухмылочке понимала: припоминает все срывы и психи. — Слушайте, я, может быть, нервная и заёбанная, потому что тяну детей одна, но это не значит, что я их не люблю! — воскликнула Женя, поднимаясь с колен. Дед смерил её долгим задумчивым взглядом, потом протянул весёленький носовой платок с жёлтыми уточками и сиреневыми облаками: — Не одна уже. Не реви.