誉

Путь самурая – это смерть. Когда дело доходит до нее, выбор быстрый и простой – смерть. Это не так уж и трудно. Будь решителен и иди вперед. Начать разговоры о том, что умереть, не достигнув цели, – это собачья смерть, значит вступить на путь пустых и ненужных рассуждений. Оказаться перед выбором «жизнь или смерть» не всегда означает достичь цели. 

Ямамото Цунэтомо Хагакурэ. "Сокрытое в листве Кодекс чести самурая"       У памяти есть странное свойство забывать боль, какой бы сильной та не была. Но сколько не «настраивать» свое сердце, и жить будто тело «уже мертво» в пыточной замка Фаулера Тайген молил о смерти. Мысленно конечно. И когда увидел проклятые голубые глаза подумал, что все-таки умер. А может мысль об этих голубых глазах, о желании очистить честь не давала умереть. Темница, иногда преследовала Тайгена в кошмарах, как бы он не пыталась очищать сознание. Старые шрамы вдруг начинали зудеть и чесаться, ногти на руках ныть. Сколько бы боли и унижения он не вытерпел от отца или будучи новичком в додзё Синдо, все меркло.       Он вдыхает свежий соленый воздух, в который то и дело примешивается вонь от протухших потрохов, или ему это просто кажется, и пытается выбросить все из головы. Место, в котором он находится, точно этому не способствует. Но он пришел сюда намеренно.         Ему бы хотелось думать, что именно в замке  произошел водораздел, та страшная черта разделившая жизнь на до и после. Но это было не так.       Жизнь уже разделилась на до и после намного раньше. В детстве. Здесь. Если бы голубоглазый щенок спрыгнул. Если бы мальчишки во главе с ним в порыве своей детской ненависти, а от того самой неконтролируемой и безжалостной, избили насмерть или столкнули. Призрак убитого беззащитного ребенка навсегда бы преследовал, как настоящий онрё. Но тогда вмешалась сама судьба. Не дала совершить, пожалуй, самый бесчестный поступок.       Тайген сидит около обрыва. Ветер пронизывает тело до самых костей, а на лицо периодически  попадают то ли капли начинающегося дождя, то ли брызги, поднимаемых ветром волн. Он не знает, так как не открывает глаза уже очень долго. Но небо с утра было  затянуто низкими серыми тучами и вряд ли с тех пор прояснело. У подножья скалы бьющиеся волны поют свою древнюю и смертоносную песню, но даже сквозь нее и завывание ветра он слышит приближающиеся шаги.       Мизу не знает, почему её тянет к обрыву. В детстве она сначала не решалась, а потом перестала видеть смысл. Тащиться несколько часов, что бы что? Предаться воспоминаниями? И даже в тот последний раз, перед тем как отправиться в Эдо, она стояла и думала, может тогда в детстве Тайген был прав, и было бы проще если бы она «просто спрыгнула». Она почти не удивляется, когда видит знакомую фигуру. Тайген сидит на земле в позе лотоса, с отвратительно прямой спиной. Она ежится от пронизывающего северного ветра приближающего осень  и  невольно вспоминает, как в додзё Синдо сидели полуголые ученики, на плечах которых уже даже не таял снег. Сколько он так уже сидит? Они все периодически куда-то уходят из хижины мастера, и она всякий раз убеждает себя, что не волнуется, когда кого-то нет слишком долго. Слишком уж она к ним привязалась. Мизу не хочет нарушать уединение мужчины и уже собирается развернуться, как слышит:       — Это хорошее место для медитации, присоединяйся.       Похоже это Ринго нужно обучать её, а не наоборот. Женщина  подходит и опускается рядом. Ледяной ветер выбивает дыхание, но холод никогда её не пугал. Мизу вдыхает соленый воздух полной грудью, ощущая, что он заполняет каждую клеточку ее тела спокойствием. Её душа наконец-то по-настоящему освободилась. Она даже может уловить какие-то проблески хорошего в будущем и в себе. Быть может, Тайген прав и физически она стала слабее, но она чувствует в себе другую силу. Силу спрашивать о чужих чувствах и рассказывать о своих.         — Часто сюда приходишь?       — Первый раз.       — Я не люблю это место.       — Плохи воспоминания? —  он сидит с закрытыми глазами, но в тоне определенно слышна издевка. Но она привыкла к его юмору.       — Очень смешно.       — Все могло здесь закончиться.       Она поджимает губы и не отвечает.       — Если бы меня прибил метеорит.       Мизу невольно хмыкает, как этот мужчина умудряется все так переворачивать.       — Я должен был совершить сэппуку, когда ты лишила меня чести. Удивительно, что отец Акеми это не приказал.       Мизу замирает, ярко представив эту картину и удивляется почему Тайген заговорил об этом сейчас. Несколько лет он говорил о чем угодно, только не об этом. Мизу  не переставала удивляться, как люди вообще могут столько говорить. Он ворчал, упрекал, негодовал, спорил. Она уставала от него больше, чем от Ринго. А потом ей вообще стало казаться, что болтовня это болезнь, и она начинает ей заражаться. Но так же как и болтовня Ринго, болтовня Тайген её успокаивала, отвлекала от назойливых мыслей неопределенности и, нужно признать, слишком часто его идеи оказывались полезными. Его знания  помогали. Она вздохнула. Тогда почему сейчас? Возможно, несколько лет в чужих странах, об этом можно было не думать и не говорить, но прошлое, как сильно его не закапывай, всегда дремлет в недрах памяти. Иногда его пробуждает землетрясение, а иногда запах  родной земли.        — Акеми бы его возненавидела.        — Не думаю, что его бы это волновало.       — Может он все-таки любил свою дочь.       Уголок рта Тайгена чуть дергается:       — Я должен был совершить сеппуку, после того как ты спасла меня из плена. Самый большой позор попасть в плен к врагу.       Мизу хмурится,пытаясь понять, хочет ли Тайген утешения, оправдания, или подтверждения. Она думает о традициях. В своем великом путешествии они узнали много разных традиций: начиная от иезуитских проповедей о важности каждой человеческой жизни и заканчивая африканскими каннибалами. Мизу вспоминает детство: рассказы «матери» про ками, и чтения сутр Отца Мечей. Вспоминает, как наблюдая, за самураями могла разгадывать тайную технику боя, но из оброненных мудрых изречений не могла понять всю суть бусидо: традиций, которые ей не объяснили и не заставляли следовать.       — Если рассуждать, то Фаулер не был твоим врагом, и это было скорее похищение. А не пленение  в битве. И вообще было бы бесчестно умирать после того как я тебя вытащила… хотя мысль отрубить тебе голову теперь кажется заманчивой, ты бы оказал мне честь стать твоим помощником в этом благородном деле?       Она пытается шутить, но в этот раз он не улыбается и продолжает:       — Я доложен был совершить сэппуку когда убили сёгуна, а вместо этого отправился в Лондон.        Мизу чуть было не разрешает себе усмехнуться, но во время останавливается. Тайген прав, называя её не-самураем. Самураи верны своим хозяевам. Их преданность и принадлежность, наверное, даже больше, чем у собаки. Но собаки хотя бы не думают о сеппуку. Она была верна только своей мести. Но Тайген прав и в другом: можно понять техники всех школ, но если внутри нет стержня, нет прочной опоры, традиций, принципов все равно или поздно рухнет. Месть прочная опора, пока есть кому мстить. Теперь, похоже, придется строить эту опору заново, возможно, она попросит помощи у Тайгена, если он, конечно, перестанет говорить о смерти.       — Чтобы помочь восстановить мою честь.       Он ухмыляется и, поворачиваясь к ней, открывает глаза.       Тайген не собирался изливать душу. Но с Мизу это почему-то происходило так естественно. Будто она как настоящая вода могла смыть грязь от мыслей и поступков. Если подумать она смыла с него спесь из гордыни и тщеславия.       — Знаешь что самое тяжелое в прощении? — продолжает она.       — Просить его? — пожимает плечами он.       — Простить самого себя.       — Решила повспоминать христианские проповеди?        — Моя белая половина.       Она тяжело вздыхает и устремляет взор к горизонту. Тайген изучает её профиль, будто не зная его в совершенстве, как вдруг вместе с очередным резким потоком холодного воздуха прилетает мысль:       — Дай руку.       — Зачем?       — Просто дай.       Она протягивает руку осторожно и насторожено, будто до сих пор воспринимает его, да и весь мир,  как смертоносный капкан.       Он бережно берет её ледяную ладонь, некоторое время держит в своих не то чтобы очень теплых руках, а потом  и целует тыльную сторону.       — Ты что делаешь? — она одергивает руку и недоуменно сморит на него.         — А, по-моему хорошая традиция белых, если подумать в белых много хорошего, даже если наполовину.       — Идиот, — рычит она, и наверняка борется с желанием обтереть ладонь о хакама, но не поднимается и не уходит. Она улыбается.