14. Последний снег

ах, этот снег — самый последний в этом году

и снова весна, и снова весна, и снова весна

♫ Чернозем — Последний снег

      На улице шел снег — последний в этом году. Не зимний, он падал крупными лепестками дикой вишни, и ложился тонкой полупрозрачной кисеей, лишь слегка припушив глубокие колеи и темные проталины, создавая причудливый контраст ослепительно-белых кружев на дегтярной почве. Солнце, едва проглядывающее сквозь облака, мягко рассеивалось матовым светом. В селе воцарилась тишина, словно снег поглотил все звуки: не было слышно ни хлюпанья грязи под ногами, ни скрипа колодца, только мягкий шорох, когда тяжелые хлопья оседали на ветки.       Сияна вышла на крыльцо, наблюдая, как снег Плющихи скапливается на широких листьях лопухов у забора. Зачерпнула пригоршню и умылась, смывая все тревоги прошлых дней: и шепот кумохи, и тяжелый взгляд Розума, и обиду на Власта. Целебный это снег, коже белизны придаст и от болезней охранит. В корм скотине Сияна тоже снега добавила, пусть растут здоровые, пусть радуют молоком, шерстью, а кто и мясом.       Уже к полудню снег на глазах начал становиться серым, превращаясь в прозрачные капли, и, не успело солнце к зениту подойти, как и растаял — одни лужи остались. Значит, будет в этом году много меда и грибов. Хорошо: грибы водились в лесу, а пасеки пусть в хозяйстве у них и не было, но купить меда можно у соседей — обычно они брали мед у дяди Богумира. Он часто дешевле им отдавал; в селе болтали, что когда-то он к матери Сияны сватался, но гарбуза получил, да с тех пор так и не женился. Правда то или нет, ведьма не знала и не спрашивала — что толку? Все равно есть, как есть. Отец у нее хороший, с ним мать как за каменной стеной, счастливы они и будто влюблены до сих пор — а почему бы и нет? Не старики еще; мать даже может еще детей иметь, но не посылали им больше детей Жива с Мокошью. И хорошо, Сияна больше бы ребенка в доме не выдержала.

***

      Все заботы так и остались повседневными — к бабе Ждане Сияна заглядывала, но та только пирожками угощала, не время пока было учиться. Власт с тех пор, как подошел про Розума поговорить, больше не окликал ее на улице — то ли погас к ней, как только соперника увидел, то ли был занят, то ли сам пытался в себе разобраться.       Повседневные заботы тоже удовольствие приносили. Сияна перебрала пшено — золотистое, отборное, впитавшее в себя тепло душистого лета, промыла его несколько раз, чтобы удалить горьковатый привкус, и залила молоком, скрывая зерна под белоснежным облаком. По мере того как каша поспевала, по дому поплыл сливочный запах распаренного зерна и легкого дымка от печи. Каждое зернышко готовой каши разбухло и нежно поблескивало, посреди медленно плавился кусок желтого коровьего масла, стекая золотистыми ручейками, липовый мед тянулся прозрачной нитью, обволакивая кашу и придавая аромату цветочную нотку.       Может, немного каши Розуму занести — угостить? Или Власту? Хорошая каша вышла, сладкая, наваристая, сразу по ней видно, что хорошая хозяйка варила. Власт уже ее кулинарный талант оценить смог, а Розума ведьма еще ни разу не угощала.       Решившись, она отложила часть каши в котелок, замотала в рушник вышитый и вскоре у его дома стояла. Пес в будке заворчал, гавкнул — не на Сияну, хозяина звал. Розум выглянул во двор, увидел ее и просиял улыбкой, той самой, красивой.       — Привет! Заходи, — чуть ли не бегом к калитке подбежал, открывая перед гостьей. Отчитался зачем-то, — Цветана с матерью на огороде возятся, отец в амбаре.       — А ты? Без дела сидишь? — подколола его Сияна.              Розум зарделся.       — Я в сарае убрался, домой зашел узвара попить… — даже уши у него запылали. Смешно, взрослый же мужчина, а смущается хуже Свита. И не врет — работал, работящий он.       — А ты не только узвар попей, но и поешь, — предложила ведьма, протянув ему казанок. — Я приготовила, — добавила не без гордости.       — Идем тогда, узвара тебе налью, — засуетился Розум. — Или сбитня? С пирожками. Мать с утра напекла — какие с рыбой, какие с яйцом…

***

      Не стала Сияна отказываться ни от сбитня, ни от пирожков — устроилась удобно за столом, откусила кусочек пышного румяного теста, запила глотком сладкого медового напитка. Розум, взяв ложку, зачерпнул каши и расплылся в блаженной улыбке.       — Ну и каша! Чудо! Вот что значит — волшебница!       — Ведьма, — усмехнулась она.       — Что ведьма, что волшебница, а все магия, — возразил он.       — И не боишься брать из рук ведьмы еду? Вдруг там порча. Или приворот, — засмеялась Сияна, но смех невеселым вышел — для Цветаны в этот дом порчу приносила. И приворотом угощала, пусть не Розума… пусть Власт после этого никак особенно к ней страстью не воспылал…       — А какой смысл тебе меня портить? — Розум пожал плечами. — Тем более привораживать. Я и так тебя люблю.       Впервые он так сказал, в прошлое свое объяснение этих слов не произнес, но как же приятно оказалось их услышать — по душе словно мед растекся.       — А если это отворот? — спросила Сияна.       — Если отворот, — помрачнел Розум, — то я уже съел ложку, и в таком случае…       — Нет там отворота, — ведьма заправила прядь волос за ухо. — Чур меня, если вру, — сама не заметила, что словами нечисти выразилась точь-в-точь. Люди тоже Чуром клялись-чурались, но…        — Нет — тогда хорошо, — Розум зачерпнул еще ложку. — Не хотел бы я тебя разлюбить. Никогда еще не чувствовал ничего похожего, и это… окрыляет. Счастье дарит, в небо возносит. У жизни моей смысл появился… послушай, а могу я попросить тебя еще в одной вещи поклясться?       — М-м?       — Не наводи на меня отворот. Если не захочешь за меня замуж идти, я отстану, но все равно любить тебя буду. Ты меня хоть люби, хоть не люби… Но не отвораживай.       Действительно этого хотел, не кривил душой. Сияна вскинула бровь.       — Что, тебе совсем все равно, люблю я тебя или нет?       — Не все равно, но мои чувства в любом случае не изменятся… особенно после этой каши. Без всякого приворота ты меня приворожила, — засмеялся Розум.              Только сейчас Сияна заметила — на окне в кувшине стояла сосновая ветка-оберег. Послушался, сорвал… и от того тоже почему-то на душе потеплело.       — Как Цветана себя чувствует? — не должно было быть ей плохо, но чувство вины все еще мучило.       — Хорошо, что ей станется… я, наверное, сейчас что-то глупое спрошу, или запретное, если нельзя отвечать, не отвечай. Как ты ее вылечила?       Сияна невольно посмотрела в тот уголок дома, где нечисть сидела.       — Отчего нельзя. Кумоху я прогнала.       — И видела ее?       — А как же не видеть. Видела.              Розум восхищенно покачал головой. Присвистнул бы, но огонь, горящий в печи, гневить не хотел.       — Какой она была? Кумоха?       — На вид?       — Угу.       — Как мышь. Похожа чем-то.       — И ты не испугалась?       — Нет. Сначала сама тому удивлялась — что не боюсь. Полагается ведь бояться, а я не боюсь. Но кумоха… она злая была.       — А на тебя она не могла перекинуться?       — Куда ей, — хмыкнула Сияна. — Зубы бы обломала — ведьму глодать.       Розум взглянул на нее с уважением, и это тоже приятно ей было, что ему интересно узнать о ней больше, и что в нем это не отторжение вызывает, что всерьез он воспринимает ее, и воспринимает правильно. Хвалит ее, прислушивается к ней.       Хороший он все-таки. Очень хороший.