Часть 1

      — «Ты только люби меня и наших детей» — разве не твои слова были, а? Госпожа Суна?       Кайя беззвучно ахает, будто только что пропустил невидимый удар в солнечное сплетение и выпускает из рук салат, который он любезно взял в кафетерии больницы для Суны. Кайя замирает не в силах отвести взгляд от водителя их семьи и своей жены. Он проседает в коленях, его ноги становятся совсем ватными, неспособными держать его. Ему кажется, что он рухнет прямо сейчас, посреди парковки. Оглушенный, с дрожащим сердцем Кайя добирается до будки охраны и — исходя абсолютно мерзким чувством к своему положению — скрывается за стеной, где наконец может опуститься на землю и привести дыхание в норму.       Он осматривает парковку и первый раз высоко ценит приватность VIP-зон, как правило, людей в таких местах бывает крайне мало, а сейчас и вовсе никого. Суна и Абидин явно не думали о деликатности в этот момент, поэтому Кайя искренне был доволен отсутствию зевак.       Он знал, конечно, он знал, что между ними что-то было, ему об этом разве что стены особняка не нашептали. Однако он никогда не думал, что это какая-то проблема. Ну было и было. Все мы люди. У него в Лондоне чего только не было, так что безобидные, — а эта связь была определенно безобидная — прошлые отношения его жены абсолютно не тревожили его в настоящем. В их прекрасном настоящем. Однако в эту секунду его сбило с ног совсем не наличие бывшего у жены, нет…        …просто она никогда не говорила ему ничего подобного.              Они совсем недавно отметили свою первую годовщину, прекрасную годовщину! Счастливую, наполненную трепетом, уважением. Нежную. Они учились принимать друг друга, разговаривать, не замалчивать проблемы, не глотать обиды, не накапливать это все в условный ящик Пандоры, который однажды взорвется и взрывной волной разрушит все то, что они старательно собирали по кирпичикам.       Отчасти сложную — непринятие их, как пару близкими родственниками, эта вечная борьба с ними. Они будто не снимали с себя доспехи, готовые в любой момент броситься защищать друг друга.       Страстную. Они познавали друг друга, открывались, отбрасывали в сторону смущение, помогали друг другу преодолевать травмы прошлого.       Они учились быть новыми. С Суны явно сбилась вся эта наивная спесь, по ее венам теперь растекалось хладнокровие, он же, наоборот, стал более чувствительным, и ему, такому новому, порой очень не хватало той девушки, мечтавшей одним стуком пальчика о стол защитить момент, который они проживали. Она училась нивелировать отсутствие этой воздушной наивности беспрекословной заботой и поддержкой.              Но ни-ког-да она не говорила ему о любви. Он научился видеть это слово в финиковом пироге, который Суна пекла ему. Причем сама! А среди женщин особняка это вообще-то дорого стоит. В том, как она утром покрывала поцелуями его губы и ямочку на щеке — такая маленькая традиция, без которой он уже себя не представлял. Как она гордо радовалась его таланту и не снимала колечко, которое он сделал для нее. Ее забота, ее поддержка, ее непоколебимая вера в него и ему. И Кайе этого было достаточно, чтобы быть с ней счастливым. Он замечал ее любовь в мелочах, но ни-ког-да об этом не было и речи, как, собственно, и о детях.              Хотел ли он детей? Он желал всего, что сделало бы его еще более привязанным к этой девушке, что сделало бы их еще более семьей. Отдельный дом с их правилами и без этого дурацкого завтрака и ужина на 12 персон и сервиза с мануфактуры Мейсен. Он явно не понимал, почему каждый раз при разговоре о сепарации их, как семьи, от особняка, его живее всех живых мамочка и дед картинно закатывали глаза и падали в обморок.       А еще он хотел собаку. Их четвероногий друг. Желательно, лабрадор, но он готов был к переговорам на счет породы.       И, да, он хотел детей. Неважно: сын, дочка, двойняшки. Кайя желал детей от Суны. Никогда ни с кем в своей жизни он даже не представлял, что подумает о таком, но от нее — безумно хотел. Он был бы рад этому уже сейчас. Но Суна как-то раз в самом начале их семейной жизни, когда он отдаленно решил затронуть эту тему, сказала абсолютно разумные вещи: всем парам, как и им, вначале надо время, надо наладить свой быт и стать теми, кто научит детей идти за мечтами. И он шел, он отчаянно шел к этой цели.              — Зато ты, — Суна злостно фыркнула и ткнула указательным пальцем в Аби — всегда держал свое слово! Сказал же: «если ты мне откажешь — больше рядом с собой не увидишь» — так и сделал! Браво!       — Я виноват?       — Оф, нет, прости, пожалуйста, что ты! Я виновата, что была обменена на машину и круглую сумму на банковском счете папы. Надо было родиться с инвалидностью, чтобы такого не произошло. — Суна закатила рукава серого строгого жакета трясущимися пальцами, все ее тело дрожало в отчаяние, а секундой позже голосом, наполненным слезами, она выпалила то, от чего у Кайи сжалось нутро. — Хотя зная папу, он бы и на такую меня нашел какого-то извращенца.              Он не мог этого выдержать. Эти ее слова будто вырезали ему живьем на сердце. В них столько отчаяния, обиды и боли, что эта ее боль сжигает и его.       — В этот раз ты пошла на опережение. Плевать, что без любви, ради этого всего — Аби картинно указал на ее одежду и машину, — можно и смириться.       Кайя шумно выдохнул и закрыл глаза, чтобы не сойти с ума от ярости. За этот год он, наконец, нашел свою красную линию, которую даже матери не разрешено было переходить. Его предел, его красный флаг — жена. Он ощутил, как белеют костяшки на кулаках, как гнев, вооружившись факелами, поджигал в его сердце языки пламени, которые отражались в глазах. Ему все равно, что у них там было, никому не дозволено так общаться с его женой.       Суна поджимает губы, ощущая, как глаза плотно застилает пелена слез.       — Да что ты вообще знаешь, а? — она раздраженно разводит губы в улыбке и вскидывает руки в стороны, а потом направляет на него указательный палец с тем самым колечком, — ты настолько упиваешься своей обидой, что не замечаешь жизнь вокруг себя. Я причина твоего несчастья? Хорошо, пусть будет так, я смирилась.        Она разворачивается и почти бежит с парковки прочь, на ходу дрожащими пальцами смахивая дорожки слез с щек. Ее тело продолжает бить озноб, Суна с жадностью хватает губами сдавленный воздух парковки и пытается унять эту волну дикой обиды, которая накрывает ее тело. Чертов Абидин!              Кайя разрывается на части. Одна половина его души стремится бежать за Суной, чтобы успокоить ее, но другая…другая разминает ему плечи и несет его над землей к виновнику слез его жены. Злость накаляет до предела в нем все инстинкты. Кулаки давно сжаты, жевалки ходят по щекам, он жадно набирает воздух. От него идет жар — совсем не добрый жар.              — Господин Абидин, — Кайя зло сверкает глазами, — с моей женой в таком тоне никто не имеет право разговаривать, — он бьет его в грудки и зеркалит движение жены — тычет ему в лицо пальцем.              Аби молчит, потому что в глубине души ему намного горше, чем Кайе и Суне. Потому что хуже всего от этих слов ему самому. Каждое его ядовитое слово жалило его сильнее. И ни один удар Кайи не сравнится с его внутренней болью. Он ненавидит себя за слабость, за трусость, за то, что не смог перебороть себя. За то, что не может отпустить. За все сказанное, за несказанное, за несовершенное, но самое важное — за то, что любит ее до сих пор. Это он сейчас вернется в свою пристройку, разбитый, одинокий, подавленный, отравленный собственным ядом. А Кайя… он подставит ей свое плечо, крепко сожмет в объятиях, утешит, залечит — в очередной раз — залечит ее раны. Раньше этим плечом был он. Но никогда больше он не будет иметь таких привилегий, как Кайя. Никогда больше он не ощутит тепла, исходящего от нее, когда она прятала лицо у него на груди и находила в нем покой.              Ни-ког-да…              Невозможность этого момента разрывала его на части. А те его слова о браке без любви с ее стороны являлись самым чистым отчаянием, потому они, помимо яда, были сотканы из вранья. Он видел, что она любит Кайю. Он это видел по глазам. Потому что знал этот взгляд, раньше он принадлежал ему. Хотя нет, он врет, так она на него не смотрела никогда. Ее взгляд к Кайе был намного, намного глубже, намного проникновеннее. Она смотрела на него так, словно у нее не хватало времени им налюбоваться. И этот факт разрушал его изнутри день ото дня все сильнее.              — Моя вина, — шепчет Аби, сам не зная, отвечает ли он на претензию Кайи или признает собственную ошибку в том, что случилось между ним и Суной.       Кайя смотрит на Абидина немного шокировано, тот выглядит так, будто внутри него нет ни плоти, ни крови. Он словно растворился в своем черном одеянии.       — Аби…— в какой-то момент Кайе показалось, что его голос звучит даже по-дружески, — я думаю, тебе лучше найти новую работу.       Верный слуга особняка хмыкает и поднимает на него абсолютно безразличный взгляд. Даже покорный.       — Боюсь, тебе сначала стоит спросить разрешение у своего младшего брата.       Секунда — и от дружелюбного Кайи не остается и следа, он вспыхивает, хватает водители за лацканы пальто и тянет на себя, злостно выплевывая каждое слово ему в лицо:       — Тебя. Не спасает. Ни один. Человек. В этом доме. Ясно тебе?       Аби и не собирается противиться, он высвобождается из цепкой хватки Кайи и отряхивает пальто тыльной стороной ладони.       — С Вашего позволения, я верну машину в особняк.              Очередной лист бумаги безжалостно уничтожен, грубо скомкан и отправлен в груду таких же неудачников. Кайя рычит сам на себя и с силой несколько раз бьет по столу раскрытыми ладонями. Прошло уже 4 часа, как Суна убежала с парковки, но до сих пор не вернулась обратно. Написала ему, что устроила шоппинг. Так он ей и поверил! Навестила маму после очередного курса химии и побежала покупать себе новые сапожки на осень. Он знал, что ей надо было просто побыть одной. И он чувствовал себя абсолютно паршиво — мерзким, мелким, эгоистичным, завистливым — потому что именно это его и напрягло — она хотела быть без него.       И раньше никакая дурная мысль не проникла бы в его голову, ну хочет побыть одной — пусть побудет, они же не пригвожденные друг к другу, но сегодня…Сегодня после «Ты только люби меня и наших детей» он не знал, как избавиться от легиона паршивых мыслей.       Как она разбилась от всех этих слов Аби, будто за секунду рассыпалась.              Неужели все, что у них есть не способно заменить ей того, чего не дал ей Абидин?              Едкие мысли пробирались под кожу, затягивали невидимые узлы вокруг его шеи. Он полыхал, просто полыхал от ревности. Никогда между ними не было ревности. Не было поводов, не было стремления вызвать это чувство. Но сейчас из него лезла вся эта нечисть. Совершенно марионеточная, низкая гниль, чувство собственной неуверенности. От чего во рту резко отдавало горечью. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза, стараясь приструнить ярость внутри себя.       «Ты только люби меня…» — звучало с новой силой в его голове снова и снова.              По кругу.       На репите.       Будто зажевало пленку.              Он признался ей в любви лишь раз, в ту ночь, когда случился самый первый их поцелуй, который доказал ему то, о чем он и без того догадывался. Он влип. Причем, по-крупному. По самые уши. Она обрабатывала ему рану, что-то там лепетала о какой-то инфекции. Он даже не припомнит, что она говорила, в его ушах пульс создавал шум моря. Потом ее такое трепетное прикосновение, будто она коснулась не разбитой брови, а напрямую сердца. Он через ноздри вдохнул раскаленный воздух, а она наивно подумала, что это из-за боли, начала дуть на ссадину и именно в этот момент картинка перед его глазами поплыла. Он видел лишь ее губы и ему снесло разум. Как он испугался себя и своего сердца, которое сидело от нее на расстоянии несколько десятков сантиметров и будто завороженное билось в такт с ее дыханием. Как его пробила дрожь от ее «Ничего этого не было. Забудем». Это было самое прекрасное, что случилось с ним в этом чертовом особняке и он не собирался ничегошеньки забывать, он собирался наполнить этот момент еще более чувственным воспоминанием. Он боролся сам с собой, будто знал, что ему достаточно будет лишь ощутить…дотронуться этой бархатной, влажной от слез кожи подушечками пальцев — и он пропадет.       И интуиция его не подвела — он, правда, пропал...              Однако с той самой ночи это слово больше не появилось между ними. Кайя знал одно: его жена имеет ряд тем, которые не хочет обсуждать ни с кем. Ни с сестрой, ни с мамой, ни с ним. В любую секунду, как бы близко к нему она не находилась, как бы честно они не говорили, между ними всегда оставалось непреодолимое расстояние. Он знал, что она позволяла ему любить себя, что он не занимает все ее мысли и всю площадь ее сердца. Там ему хватало конкурентов. Сестра буквально локтями отбивала себе лидерские позиции, хотя и ей пришлось уступить первенство из-за болезни матери. Суна всегда давала ему понять, что они проживают прекрасную жизнь, о которой она даже не мечтала. Она всеми силами демонстрировала ему, что он не просто важен для нее, он ей нужен, как важнейший пазл картины ее идеальной жизни, но все же Кайя честно признавал одно — не так, чтобы без него эта картинка не сложилась. Он вселил ей уверенность и, отчасти, эта уверенность сыграла с ним злую шутку.              С ним или без него — Суна не вернется к себе прежней.              И Кайя принимал это, продолжая строить вокруг нее свою жизнь. Для него она была той самой судьбоносной частицей, без которой его картина мира невозможна. Поэтому он не говорил ей о любви — в глубине душе, в самых ее темных потаенных уголках, куда не добраться порой даже ему, он боялся услышать в ответ тишину.              — Кайя, это девушка не любит тебя, она просто позволяет себя любить, использует, а ты словно осел следуешь за ней по пятам, — его мама не унималась с первого дня их брака. Он каждый раз громко, показательно смеялся ей в лицо и говорил, что ее слова — абсолютная ложь, не имеющая никаких оснований и что она совсем ничего не знает о них, как о паре, о Суне, как о жене, хотя на самом деле в его голове обессиленным шепотом пульсировало «я знаю, мам, знаю»…              Дверная ручка резко дернулась и на пороге появилась Суна, в руках она держала небольшой бумажный пакет. На ее лице не считывалась грусть или обида. Немного уставшая, немного воспаленные глаза, словно на улице сильный ветер. Она мягко ему улыбнулась и положила пакет перед ним:       — Я купила тебе немного любимого лукума. Он так редко бывает в лавке, так что не смогла пройти мимо.       У него оттаяла льдинка в груди. Она думала о нем. Пока он тут сидел и ревновал ее, она покупала ему лукум.       Суна поджимает губы, переводя взгляд с мужа на десятки скомканных бумажных тел. Явно не его день. От него веет раздражением, хоть снаружи он абсолютно спокоен и даже вполне себе доволен, разворачивая лукум, но она замечает, как напряжены его мышцы спины, как отчетливо видно скулы и жевалки на щеках и, судя по часто вздымающейся груди, это совсем не его размеренное дыхание витает в воздухе. У нее холодеет все внутри от осознания того, что является причиной его такого поведения. Конечно, особняк уже услужливо поведал ей новость дня, но Суна надеялась, что причина все же кроется в чем-то другом.              — Я слышала, ты уволил господина Абидина, — она, наконец, решается спросить — прямо, смело, без длительных пауз.       Кайя негромко хмыкает, подтягивает лишь одну сторону губ в насмешливой улыбке, а затем отправляет в рот кусочек лукума. На несколько секунд он замирает, будто наслаждается вкусом обжаренного фундука и малины. Он колеблется, воюет с собой: с разумом и душой одновременно, но в итоге сдается душе — и все же принимает решение быть честным. У него болит и он не станет молчать, это не та боль, которая не повлечет за собой последствий.       — Пришла просить, чтобы не увольнял? — его голос звучит обжигающе холодно, отстраненно, с долей издевки, он поднимает на нее глаза и смотрит в упор, его грудь часто вздымается, а пальцы машинально складывают оберточную бумагу в гармошку.