Часть 2

      Суна беззвучно ахает, она практически уверена, что он был сегодня на парковке и слышал — Боже, хоть бы не весь, — их разговор.       — Нет, — она отвечает без раздумий, быстро, не позволяя ему заметить ее растерянность, не позволяя ему усомниться в ней…в них, — ты принял решение, так что нет проблем. Я просто удивилась, что твой брат не спас друга.       — Его бы никто не спас, — Кайя на секунду замирает и вновь смотрит прямо на жену, чтобы не проронить ни одной ее эмоции, а потом размеренно чеканит колючее предложение, — я и без того слишком долго, оказывается, терпел человека, которого ты просила любить себя и ваших детей.              Он не выдерживает и говорит то, что сжигало его изнутри весь день. Это абсолютно не по-взрослому, это вообще не в его характере, ему неловко и стыдно от своей же слабости, беспомощности, отчаяния и беспричинной ревности. Боже, перед ним стоит его жена, которая напрочь не замечает никого вокруг, которая смотрит на него с восхищением, вечерами укутывается в его объятия, вдыхает его аромат и сплетает их пальцы. Которая каким-то невообразимым образом смогла принадлежать только ему, а он слепо ревнует ее к отношениям с Аби, которые были черти когда. Он вообще мужчина после этого? От ощущения собственной низменности его передергивает. Приторный сладкий вкус лукума не в силах перебить горькую оскомину во рту.              Суна чувствует, как невидимый кулак сдавливает сердце, его слова размашисто и хлестко бьют по сознанию. Он слышал то, чего она больше всего опасалась. Она замирает не в силах вдохнуть, капельки слез застывают на кончиках длинных ресниц, готовые сорваться в любую секунду. Суна закрывает глаза в попытке не расплакаться, однако сила притяжения оказывается сильнее, чем ее гордость, поэтому по щекам за секунду побежали одна за одной мокрые соленые дорожки. Ей страшно, банально страшно посмотреть на него. Она боится не найти в его взгляде больше той нежности, заботы, доверия, но больше всего Суне страшно увидеть в глубине его глаз разочарование.       Она пересиливает себя, делает глубокий вдох и несмело открывает красные заплаканные глаза, внимательно рассматривая мужа. Ощущение, что ему самому неприятно все то, что он бросил ей в лицо. Кайя выглядит надломлено. Он никогда не оставался без этой манящей мужской уверенности, но сейчас он был абсолютно безоружным. Суна читает растерянность в его глазах, неуверенность, а еще — страх, но никакого презрения или разочарования. Он поджимает нижнюю губу, чтобы унять дрожь.       — Кайя, ты серьезно хочешь ревновать меня к словам, сказанным неизвестно когда? В момент, когда меня украли со свадьбы?       — Нет, я пытаюсь понять, зачем ты вообще обсуждаешь с ним ваши отношения, будучи год как замужем?       Суна пропускает очередной точный удар, который выбивает всю почву из-под ног. Она летит вниз, с обрыва, очень резко. Суна чувствует, как под ребрами начинает дрожать сердце, отдавая импульсы в кисти рук, как последовательно друг за другом начинает дрожать каждая клеточка ее души, она делает тяжелый вдох и прячет лицо в ладонях. Как же он прав! Черт возьми, он прав в каждом своем слове. Зачем она вообще слушала все это? Зная, что Кайя пошел в кафетерий, она зачем-то зацепилась с этим Абидином в абсолютно бесполезном разговоре.              В их комнате становится очень тихо, слышно лишь напряженное, тяжелое дыхание двух людей и как кровь пульсирует в жилах.              Она обмахивает себя влажными от слез ладошками и предпринимает очередную попытку успокоиться, угомонить трепещущее нутро и сказать ему что-то в ответ, но не получается. Не может. Все слова замирают на самом кончике языка, который точно приклеился к небу. В горле стоит неприятный ком из слез и чувства стыда. Ей тяжело вдохнуть леденящий душу воздух комнаты, ей не хватает смелости даже взглянуть на мужа, не то, что объяснить ему что-то.              Кайе становится страшно. Он не знал, какая будет реакция у нее, но однозначно не ожидал увидеть столько эмоций. Значит, ей больно…значит, не зажило…              Он жалеет о том, что вообще начал этот разговор и хочет закончить его как можно скорее. А еще лучше — вычеркнуть, вырезать, выжечь его из памяти.       И тогда он принимает решение, которое удивляет не только ее, но и его самого. Кайя решает отступить. Спастись. Он садится рядом с ней, обнимает за плечи и крепко прижимает к себе. Суна не выдерживает его хорошести. Он будто сбежавший в этот мир самый из самых благородных книжных героев.              — Прости, я не должен был, не знаю, что на меня нашло.       Он начинает стирать большими пальцами следы слез с ее щек, Кайя наклоняется к ней так, чтобы прислониться к ее лбу своим и шепчет ей своим исцеляющим голосом в губы все слова успокоения, которые знает. Суна переплетает их пальцы воедино и чувствует, как дрожь шаг за шагом отступает, как сбившееся дыхание приходит в норму, как сердце постепенно обретает свое место в грудной клетке. Она, как обычно, находит успокоение в нем, делает глубокий вдох, ощущает такой родной, такой манящий мускатный запах его тела, растворяется в нем, а затем проводит кончиком носа вдоль его скул, спускается вниз и, наконец, касается щеки, — там, где при его самой обворожительной улыбке появляется ее любимая ямочка, — благодарным поцелуем.       — Прости еще раз, давай, не будем. Это твое прошлое, — он делает глубокий вдох и выдох, пытаясь унять несвойственную ему неуверенность в голосе, высвобождает ее из своих объятий и снова возвращается за стол к лукуму и эскизам, — меня там не было, поэтому и в настоящем это меня не обходит.              Она видит, как ему непросто говорить эти слова. Он старается держаться, но абсолютно сломлен собственным чувством, таким нетипичным ему. Тем, которое он всегда презирал. Тем, которое вызывало у него лишь насмешку. Он пытается прогнать все эти болезненные предположения, показать, как ему безразлично прошлое и туманное настоящее, но Суна уверена, что так просто эти едкие липкие мысли из его головы не выветрятся. Они залягут на дно его сознания, а Кайя в момент, когда останется наедине с самим собой, когда будет смотреть ей в глаза или заправлять выбившуюся прядку волос ей за ушко, или коснется ее поцелуем, то снова и снова будет возвращаться к этому разговору и — самое ужасное — подвергать сомнению свою роль в ее жизни.              — Нет, — ее голос звучит резко, с долей вызова, — ты имеешь право знать и прошлое тоже.              Он чувствует, как резко в легких закончился воздух от ее молниеносной решительности, сердце начало перегонять густую кровь с особым усердием, в ушах стоит оглушительный звук пульса. Кайя с трудом проглатывает кусочек лукума, ощущая, как фундук неприятно царапает пересохшее горло. Он поймал себя на мысли, что уже и не знает, хочет ли стать посвященным в прошлое своей жены, где есть другой парень. Как выяснилось, он ревнивый, как выяснилось, он не уверен в себе. Он не знал, чего ожидать от себя такого нового.              Кайя боялся сам себя.              Однако Суна даже не стала дожидаться, чтобы он как-то отреагировал на ее предложение. Она была настроена рассказать ему правду, пусть для этого ей и придется снова окунуться в тот мир, из которого она отчаянно пыталась спастись.              — Наши с ним отношения закончилось достаточно странно, это был не разговор двух людей. Это была обида. Глубокая и черная. Которую он с гордостью несет все это время. А я…я же не дурочка и я не каменная, хоть порой очень стараюсь такой быть.              Кайя слабо улыбается этой ее способности даже самые неприятные и сложные моменты разбавить юмором, сделать их легче.              — Я знаю, какой он человек…точнее, каким был человеком. И я вижу его сегодня — просто монолит отчаяния и злобы. Аби, — Суна на секунду замирает, словно пытается вернуть вылетевшее из ее уст имя, улавливая терпкое послевкусие, которое останется у мужа после этого ее короткого дружеского и лично-интимного «Аби». Она с шумом выпускает из груди воздух и исправляет свою ошибку, — Господин Абидин никогда не упускал возможность смотреть на меня с таким презрением, будто я отобрала у него всех котят в округе и утопила на его же глазах.              Кайя вновь вытягивает губы в едва заметной улыбке от ее шутки. Такая, вроде, безобидная, но колкая, как сама Суна. Он осознает, как неотрывно любуется ею, будто еще не изучил каждый миллиметр ее лица. Замирает. Цепляется за Суну взглядом на несколько секунд, позволяет себе насладиться ею, а после возвращается в пугающую реальность:       — И что ты от него хотела? — он спрашивает с опаской, неуверенно, все еще не отводя от нее пристального взгляда. В ожидании ответа его сердце трепещет под ребрами, с треском выбивает кости из грудины. Кайя мог поспорить с Богом, что в этот момент он взвешивал свою душу, чтобы продать ее дьяволу за одно ее — неважно что: слово, предложение, — подтверждающее безразличие к другому мужчине.              Суна облизывает пересохшие губы и смотрит вверх, будто никогда не видела потолок, а сейчас он ее очень заинтересовал, потом она опускает взгляд вниз и вновь проваливается в молчание. Она набирает несколько раз полную грудь воздуха, шумно выдыхает, но не осмеливается ответить. От этого у Кайи внутри начинает трещинами расходится душа. Суна совсем не видела, совсем не понимала, как ее молчание натягивало Кайю в напряженную до предела струну, как по одному сжигались друг за другом его нервные клетки. В его голове прокручиваются тысячи вариаций ее ответов — и он должен быть готов к любому.              Хотя подсознание в этот миг уже просто разрывается, кричит ему, что даже если в конце она скажет, что все еще без ума от этого Абидина, он ее все равно никуда не отпустит. Ему плевать. Уже действительно все равно, что она скажет, Это его жена.              Она — его единственный крестраж.              Он слишком долго искал такую же родную израненную душу, которая дышала с ним одной болью, которая понимала его по смазанным движениям, по сбившемуся дыханию, по одной лишь эмоции. Они провели слишком прекрасный год вместе, и Кайя не намерен даже думать о том, что может быть без нее.              Да, черт возьми, он жуткий собственник! Да, это он! Ревностный собственник! Еще одна грань его обновленной души. Просто Суна тактично не давала ему поводов вскрыть всю эту черноту, что копилась в его сущности, вот он наивно и полагал, что весь такой идеальный и правильный.              Она продолжала молчать, обдумывала, тщательно взвешивала слова и эмоции. Ее решительная смелость рассказать мужу всю правду улетучивалась на глазах. Суне было боязно. Она задумалась отступить. Внутри нее шла настоящая битва, она застыла на пороге такого важного решения. Отчасти, ключевого. Суна не знала, что пустить в расход ради счастливого брака — вскрытие слабой, бедной, жалкой части ее детской души, которая навсегда, крепко взяв под руку, шагает с ней рядом или соврать ему и сказать то, что он так хочет услышать. В итоге с опаской, но честно, может, даже немного эгоистично, она выбирает осознанно себя и свою робость. Потому что ему она готова доверить собственную слабость. Потому что ему не страшно.              — Чтобы понял и простил.       Суна на выдохе осевшим голосом бросает эти единственные слова, чтобы разбить молчание, зависшее так неприлично надолго между ними. Ей все еще необходимо было собраться с мыслями и силами, все еще надо было найти подходящие слова, чтобы объяснить ему — на ее плечах сидит чужая обида, которая свесив ноги, душит ее.       — Что? — Кайя непонимающе сводит брови к переносице и невольно хмыкает, не понимая: это отрицание чувств к Абидину или нет? Дьявол принял жертву в виде его жалкой ревностной души или как?       — Я чувствую его обиду и не хочу быть в чей-то жизни самым болезненным воспоминанием, Кайя. Не хотела быть той, кого бы вспоминали десятилетиями только для того, чтобы выразить свою ненависть, — она взрывается таким раненым голосом, что становится нестерпимо. Кайя медленно начинает осознавать это отчаянное признание — дело не в ее чувствах к Абидину, дело в ее чувствах к себе.       — Почему для тебя это так важно?              Она задыхается, ворот рубашки словно въелся в нежную кожу шеи и душит, слишком сложно переживать эти детские воспоминания во взрослой жизни. Это ее скелеты, которые она держит в шкафу в самом углу своей израненной души на сотнях замках. И они сейчас активно выбираются оттуда, цепляют костяшками пальцев один за одним замки и скидывают их с петель.              Она все же набирается смелости принять свою слабость, прочувствовать ее, вновь запустить себе под кожу.              — В детстве, если кто-то из нас обижал другого, — голос Суны совсем потух, стал стальным и безжизненным, — за это приходила расплата. Жестокая расплата, Причем, знаешь, почти всегда мы обижали папу, — ее губы расползаются в болезненной кривой улыбке, — изредка тетю, если отец замечал, что мы могли задержать ей чай или кофе, или не услышать, что она нас позвала. Совсем нечасто могли оказать неуважение к посторонним людям, например, не заметить человека, с которым стоило бы поздороваться. А папа…       Суна останавливается, она до боли закусывает нижнюю губу, чтобы утихомирить дрожь, которая мешала говорить. С ее щек сошел весь румянец, она сделалась совсем бледной, обескровленной.       — Папа обижался на что угодно. Абсолютно на все. Мы могли обидеть его хоть сотни раз за день. Все зависело от того, что сегодня для него означало это самое «обидеть».              Кайя практически не дышит, он смотрит на то, как его жена постепенно сливается с белесым цветом стен, как ее плечи сворачиваются внутрь, а спина проседает в позвонках. Он видит, как дрожат ее тонкие пальцы, как глаза блестят от влаги, но слез в них совсем нет. Видимо, они закончились, испарились от всех этих воспоминаний. Он с болью закрывает глаза и мысленно с отборным матом проклинает себя.              Детская травма.              Он даже не подумал, он даже не смог себе представить, что дело в том, что за каждый проступок или поступок, за каждое неосторожное слово или за лишнюю улыбку, за чужие ошибки, за чужое плохое настроение, за чужие обиды, за неодобрение, за мечты, за желания, за страхи — за все, что угодно она привыкла расплачиваться. Расплата оставляла ссадины, шрамы, кровоподтеки и синяки. И она на подсознании ждала своего наказания за то, что Абидин нес обиду на нее. А он…              идиот, Боже, какой же он идиот              …сидел в этом чертовом кресле и ревновал ее, как последний кретин. Наговорил кучу колких слов и смотрел, — еще так внимательно смотрел, чтобы ничего не пропустить, — на ее реакцию на каждое его гадкое, гнилое слово.              Кайя не может больше вынести этого расстояния между ними, ему хочется укрыть ее от всех этих детских ужасов. Крепко прижать к себе, успокоить, сказать, что она никогда больше не столкнется ни с чем подобным. Пусть обижает, пусть обижает его столько раз, сколько ей надо, только бы отделалась от этого липкого поганого детского кошмара. Он ощущает ее горячее обрывистое дыхание на плече и ему жжет кожу через футболку. Кайе становится так больно за нее. Совсем маленькая, совсем беззащитная. Все этого время она хотела лишь прощения, потому что боялась последствий. Потому что она привыкла быть обвешанной этим чувством вины со всех сторон. Он заглядывает ей в глаза, крепко сжимает ее ладони в своих и пытается показать ей всем своим видом, что все самое страшное позади, у нее есть он. Готовый спасти ее из лап любого страха.       — Суна, отныне, пожалуйста, обижай меня каждый день, а я тебя за это буду хвалить, — она улыбается ему сквозь свою детскую боль, — прости, я не думал…я не знал.       — Все нормально, ты не можешь предугадать все мои внутренние проблемы, — она проводит тыльной стороной ладони вдоль его скулы, а потом она словно отпускает себя и несвойственным ей шепотом на выдохе совершает признание, — их много, Кайя, очень много.              В этот миг он слышит щелчок, будто кто-то над ухом свел пальцы в характерном звуке. До него доходит кое-что очень важное. Он буквально чувствует это очень важное. Кайя ощущает, как в эту самую минуту через боль, через признание, через принятие детской травмы она подпустила его ближе к себе. Между ними на один крошечный шажок сократилось это невидимое непреодолимое расстояние.              И он делает свое первое открытие за вечер.              Вот почему Суна всегда далеко от него — у нее есть свой персональный ящик Пандоры, который она держит плотно взаперти. Потому что боится последствий. Никто, ни один ни живой, ни мертвый не знает, что гложет ее изнутри, чему она не дает вырваться наружу, Суна даже ему…              Ему              …боится показать все свои страхи, свои травмы. Она не верит никому, не доверяет, остерегается, что ее кольнут этой запечатанной и похороненной в недрах сознания детской болью и во взрослой жизни при любом удобном случае.       Несмотря на то, что он всегда был рядом с ней, поддерживал, переживал, вдохновлял, помогал, целовал, менял ее, прятал в своих объятиях — Суна была одинокой. Один на один со злополучным собственным ящиком, полном свирепых детских и взрослых травм, о которых даже вспоминать больно, не то, что проговаривать.              И через секунду он замирает на пороге своего второго открытия…