Часть 3

      Кайя сопротивляется, сражается с внутренними демонами. Ему не хватает смелости, впервые за очень долгое время он малодушничает и робко перебирает мысли в попытке поймать себе оправдание, если все же не осмелится спросить. Кайя понимает, что сейчас идеальный момент для этого вопроса, сейчас между ними столько честности, столько близости, она доверилась ему настолько сильно впервые за год, кто знает, будет ли еще хоть раз нечто подобное?       — Суна, — его голос звучит робким, совсем мальчишеским, он сглатывает колотящееся сердце, застрявшее у него в горле, — разрешишь спросить кое-что личное?       Это просьба, он оставляет за ней выбор, как обычно. Если она скажет нет, то нет. Между ними все еще действует правило: «Я никогда не заставлю делать тебя того, чего ты не хочешь».       Она смотрит в его глаза, пытаясь прочесть в них, что такого личного он хочет у нее спросить. Однако не получается, как она не старается, не выходит, не считывается, в его взгляде на нее переплелись воедино лишь волнение и тревога, поэтому Суна одобрительно кивает головой. Почему-то ей кажется, что ему жизненно необходим ответ на этот таинственный вопрос.              Кайя набирает полную грудь воздуха, берет ее холодные ладони в свои большие, размашистые теплые и смотрит ей прямо в глаза, честно-пречестно. У него ужасно колотится сердце, будто в эту самую секунду оно разрывает грудную клетку в щепки и этот гул перекачивания крови заполнил всю комнату. Он волнуется так, что ощущает, как скручивается в тошнотворный узел желудок, но ему очень надо знать ответ на свой вопрос.              И он решается.              — Почему ты с легкостью могла говорить ему о любви и детях спустя несколько месяцев, а мне, даже спустя год, — нет?       Ей хочется вернуться резко назад и сказать ему «не разрешаю, не спрашивай». Конечно, она понимала, что рано или поздно он спросит, а еще хуже — скажет ей это книжное «люблю» в лицо — и тогда все рухнет. Она не ответит, для нее, эти буквы не складываются в это приторное слово. А Кайя воспримет тишину, как непризнание и навсегда между ними разорвется эта связь, нить, которая значит для нее намного больше, чем какое-то сочетание букв.       Она чувствует, как его пальцы сильнее сжимают ее ладонь, его глаза смотрят прямо в ее, жадно рыскают на глубине в поисках правды, и к ней приходит осознание, что невозможно убегать вечно. Они старались не замалчивать проблем, увильнуть сейчас можно, но стоит ли?       Да, ему не понравится ответ, но кто знает, возможно, незнание убивает сильнее правды.              Она начинает с меньшего. С того, что ей вообще не кажется проблемой.       — Я не говорила о детях, потому что не считаю это вообще темой для обсуждения. Они у нас с тобой будут. Обязательно. Даже если ты не хочешь, — Суна улыбается ему широко и лучезарно, пытаясь подбодрить и подарить несколько умиротворенных моментов перед надвигающимся штормом, — просто немного попозже. Когда их будущая мама избавится от детских страхов, когда их будущий папа…              Папа              Кайю изрешетило миллионом мурашек от одного этого слова, он пробует его на вкус. И чувствует, что улыбается, как дурак. Как же красиво звучит «папа», а как это красиво звучит от нее. И он не знает: это слово такое душикасающееся или оно просто звучит, как эйфория от нее в его адрес.              — … будущий папа тоже отпустит свое детство, и они вместе, рука об руку, поведут своих детей к счастливой и здоровой жизни, Научат не бояться мечтать и добиваться этих самых мечт.       — И съедут из этого особняка, — Кайя звонко смеется, окидывая взглядом их комнату, он продолжает крепко держать ее за руки и наблюдает, как она отвечает на его шутку смехом, как смотрит на него с этими озорными бликами вокруг радужки глаз и ему становится почти спокойно на душе.       — Это основа, я сюда детей не приведу.              Суна высвобождает одну руку из его уютной ладони и касается его щеки. Совсем легко, почти невесомо. Она наслаждается этим мигом. Он невозможно красив. Эта его безмерно теплая улыбка, абсолютно притягательная ямочка на щеке, очерченная межбровная морщинка и эти глаза, глубокие, нежно-шоколадные. Суна ловит себя на мысли, как в самом начале их пути считала его «странным типом». Он абсолютно не понравился ей: ни внешность, ни прическа, ни эта хаотичная россыпь татуировок на теле и уж тем более ей не нравился его стиль.       Но…как забавно вышло — сейчас она не может представить его другим. Без этих колец, цепей, не может себе представить, чтобы не было хоть одной из этих татуировок. И, да, теперь ей бесконечно нравилось, как он выглядит. Красота мужчины в его характере. Именно поэтому никто не мог сравниться с ним. Он недосягаемо красив.              И она собирается разбить ему сердце.              — Кайя, — Суна отстраняется, ее вторая рука выскальзывает так легко и быстро, что он не успевает отреагировать и задержать ее. Теперь в кресле у стола сидит Суна. — На счет первой части твоего вопроса… не все так легко.       Ему становится очень холодно сидеть вот так, одному, без ее улыбки рядом, без ее ладоней в своих, в ушах практически перестало звоном отдаваться ее душещипательное «папа».              Суна не дает ему времени, чтобы опомниться или подготовиться, потому что она сама боится отступить.              — Я часто слышала, как моя сестра произносила это «люблю» по отношению к своему мужу, а он — к ней. Буквально каждый день. По поводу и без. Они разбрасывались им, пользовались расточительно, бездумно. Мне казалось, что это прекрасно, что оно наполняло буквально каждый миг их жизни, поэтому его так много. Но потом выяснилось, что все совсем не так, и я увидела сколько боли, обмана и грязи скрывалось за их «люблю». Моя сестра разбивалась снова и снова, каждый раз все сильнее и сильнее. Параллельно жизнь столкнула меня с Абидином…              Кайя громко сглатывает вязкий ком в горле, до него отдаленно начинает доходить ее логика. Он чувствует, как внутри него становится тихо, останавливаются все процессы, леденящая дрожь медленно пробирается под кожу.              — …от него за этим словом ничего не последовало. Оно было беспомощным, пустым, хоть и безумно красивым изначально. Неважно, что оно звучало не так часто. Это не повлияло на исход. Я пошатнулась в своей вере к «люблю».              Ее голос тухнет с каждым новым признанием, он чувствует надрыв буквально в каждом ее предложение. Оно сочится болью.              — Дальше — другая форма, другой окрас. Это мама. Мама, которая так часто обнимала нас и говорила, как сильно сидит в ней это чувство по отношению к нам, а потом беспомощно смотрела, как отец заламывал нам руки, ремнем проходился по спине, впивался в одурманенном состоянии в горло. Заставляла не перечить папе и, склонив голову, отдать свои судьбы и молодость незнакомым мужчинам в обмен на блага для семьи.              У Кайи вновь вспыхивает ярость. Он ненавидел ее отца, просто на дух не переносил это мерзкое животное. Если бы Суна не выгнала бы его, он бы сам это сделал с превеликим наслаждением. Он мечтал об этом чуть не с первой их встречи. Чертов ублюдок!              — Сестра…— голос Суны ломается, крошится на мелкие осколки, несмотря на то, что их отношения пришли в норму, ей до сих пор не хватало извинений, ей до сих пор не хватало признания ошибок со стороны младшей сестры, она ждала, что та порадуется за нее искренне, глядя на их с Кайей маленькую счастливую семью, но нет — она продолжала испытывать необъяснимое недоверие и презрение к нему. — Я была уверена, что это самое настоящее, что в этом случае за этим «люблю» стоит и беспрекословная поддержка, и понимание, и способность быть рядом во время всех штормов, но…не сложилось. Ее неосознанная, ненарочная грубость надломила меня, а потом я и вовсе осталась одна. В тот самый миг, когда я была на распутье, когда мне так сильно нужно было ее плечо, чтобы не сбиться с пути.              Суна не выдерживает, дает трещину, эта сестринская не прожитая боль заставляет мокрые соленые дорожки вновь появиться на ее щеках. Она вытирает их рваными движениями пальцев и делает прерывистый вдох, от чего заставляет все нутро Кайи затаиться, сжаться.              — Я была на грани. Я практически перестала верить в «люблю», но кое-что до определенного момента подарило этому чувству в моем сердце последний шанс, — она поднимает на него усталые покрасневшие глаза и смотрит в упор, без эмоций, без возможности прочесть ее мысли. Отстраненно.              Внутри Кайи отнимается жизнь.              Он буквально ощущает, как замедляется его сердце, как лениво густая кровь циркулирует по венам.       Кружится голова.       В ушах — шум.       Во рту — неприятный маслянисто-горький привкус.       Под кожей уже не леденящая дрожь, нет, — тысячи острых иголок впиваются в каждый миллиметр его тела.       К нему приходит понимание…       Нет-нет-нет-нет       — В ту ночь, когда, — Суна обессилено выдыхает, сводит руки на коленке в замок и совершенно не смотрит в его глаза, ее голос сухой и тихий, — …когда ты меня поцеловал, в самый-самый первый раз…              Он помнит.       Он все помнит.       Робкий стук в окно, ее бледная кожа, пугающее спокойствие и непринятие этого поворота судьбы.       «Я что-то придумаю, не переживай.       Свадьбы не будет»       А он как раз в этот момент и запереживал. Он испугался, что свадьбы действительно не будет. И он даже не мог сам себе объяснить, как так вышло, что она заключила в себе весь его мир так быстро.              —… я тогда была немного не в себе, но говорила чистую правду. Я, честно, испугалась, что папа тебе что-то сделает, но я бы никогда не позволила этой свадьбе состояться вот так…принудительно.              «Никакой свадьбы не будет»       «Будет. Я правда хочу жениться на тебе и не отступлю от своего решения»       Глубокой ночью они стоят под окном его комнаты.              Ему становится душно. Жарко. Грудь будто окатили чистым трепещущим пламенем. Он вскочил с дивана, не в состоянии больше оставаться неподвижным, ему хотелось сбежать отсюда, вырваться из этого кошмара, забыться, перестать находиться тут прямо сейчас. Кайя скрывает лицо за ладонями, сжимая пальцы на висках до тупой боли.              — На тот момент мое сердце было практически не собрать, но ты тогда сказал мне, что действительно хочешь жениться, да и…              «Во всем плохом есть хорошее…»       Нет!       Хватит!       Пожалуйста, поверни время вспять, запрети спросить о личном!              — …во всем плохом есть хорошее, если бы мой папа не застал нас, ты бы понял намного позже…              Он молит Бога, чтобы сейчас же раствориться и не слышать ничего! Он не мог это слышать! Пожалуйста, пусть это прекратится!       Нет-нет-нет-нет!       Довольно! Хватит!              «…я бы понял намного позже»              Кайя оттягивая ворот футболки, ощущая, как невидимые тиски сдавливают горло. Кислорода катастрофически не хватает. Он цепляется за несколько глубоких, отчаянных глотков воздуха, но все равно тонет. Задыхается.       Почему она не смотрит на него? Почему она не испепеляет его взглядом? Почему она сидит, изящно запрокинув ногу на ногу. Почему она не впечатывает кулаки в его грудь?              — я спросила: «и что ты понял»?              — что люблю тебя, — они хрипло выдыхают фразу одновременно.              Кайя не выдерживает, бросается к ней и крепко прижимает к себе. Он готов поспорить, что она даже не плачет, потому что если она заплачет, то ее не станет, она просто растворится в этой боли. Суна не отвечает на это объятие, просто застывает в его руках. Кайя знает, что она физически ощущает бешеный стук его сердца. Оно больше не замирает, не останавливает все процессы, а бьется как ненормальное, вколачивается в солнечное сплетение, взвинчивания до упора все чувства, все инстинкты. Кайе кажется, что от его души наживую отрезали огромные куски плоти.       Он пытается прижать Суну так крепко к себе, как только может, чтобы загнать под кожу, ощутить под ребрами.              «Кайя, мое сердце разбивалось слишком много раз…еще одного раза я не выдержу…»       Воспоминания картинками всплывают в его голове одно за одним.       «…я себя знаю, я не выдержу. Поэтому я что-то придумаю»       Ее дрожащие ладони и покорный судьбе кивок головы. Полушаг от него.       Его руки на ее талии. Резко. К себе. Не принимая отступление. Не принимая сопротивление.       Его губы накрывают ее. Требовательно. Уговаривая поверить.       «Почему ты мне не веришь?»              Он был той самой последней каплей. Это он сломал ее веру в любовь. Поэтому она больше не защищала его стуком пальчика о стол, поэтому в ее венах кровь смешалась с льдом. Кайя всегда был уверен, что он тот самый, единственный, кто лечит каждую ее ранку. Оказывается, он был тем, кто сломал ее навсегда.              «Не люблю. Все, что я испытываю, глядя на нее, — жалость»              Вот что он — хладнокровно и необдуманно — одним резким движением вонзил в ее сердце, расколов его окончательно. Вот что убило ее веру в любовь. Он был автором одного из самых жестоких страхов в ее личном ящике Пандоры.              Кайя ощущает, как поперек горла встает удушливый ком. Он не знает, как же ему теперь смотреть ей в лицо. Как же ему заставить поверить ее в это слово снова. Как же ему объяснить, что именно все вот это между ними и есть любовь, а не то, что она пережила.              Его разбитая душа в ней.              Он выдыхает обессиленное «прости» и целует ее в плечо. Ему хочется согреть ее, растопить все ледяные корки, покрывающие ее сердце. Ему хочется кричать ей, что он не врал ей тогда, не врал. Это было осознанное принятие этого чувства. Он признавался не только ей, но и себе. Ему так хотелось быть в ее жизни волшебником, способным на подвиги, на воплощение всех ее желаний, удивлять ее, дарить улыбку. Ему хотелось быть только ее рыцарем — защищать, оберегать, сражаться со всеми невзгодами. Если это не любовь, то что тогда она из себя представляет?       Он мечтал быть ее панацеей от всех проблем, но…              По сути, все это время день ото дня она смотрела в лицо одному из своих главных триггеров. Когда просыпалась утром и тянулась к его губам, когда они завтракали вместе, когда гуляли, когда она смотрела его эскизы, когда он слушал ее английский после занятий, когда они сплетались телами в единое целое. Всегда! В нон-стоп режиме она жила со своим личным триггером.              Кайя неосознанно дергается, когда Суна кладет свои руки ему на спину и теснее прижимает его к себе. Он чувствует, как ее волосы щекочут его скулы, как ее подбородок упирается ему в плечо, он ощущает это прикосновение ее пальцев к его коже даже через тонкую материю футболки и на дабы поднимаются бесчисленные мурашки. Спустя миг она ведет одной рукой по его спине немного выше, добирается до шеи и, наконец, запускает пальчики в его непослушные волосы. Она прижимается к его небритой щеке и теперь ее дыхание обдает жаром оголенную кожу шеи.       Так невинно, но так вызывающе раскованно.              — Пожалуйста, прости, — он обессилено шепчет ей слова раскаяния, не переставая крепко удерживать в своих объятиях. Его голос безжизненный, шершавый, он ломается под тяжестью чувства вины.       Суна неспеша отрывается от него, ей хочется посмотреть ему в глаза, коснуться его щеки. Она никогда не позволит ему забрать эту вину на себя.       — Кайя, послушай…— она пытается встретиться с ним взглядом, но он уворачивается. Смотрит вниз, в сторону, куда угодно, но только не на нее. Суна замечает, как дрожат его руки и внутри у нее обрывается все живое. Она, не медля, касается его скул своими теплыми ладонями и буквально принуждает его посмотреть в ее глаза.              Она видит разлом его души. Стыд. Растерянность. Раскаяние. Он совсем потерянный, будто загнанный, будто на его плечах повисли все вселенские обиды. И ей становится так больно за него. Потому что он не заслуживает ни одного из этих паршивых чувств.              Суна невесомо ведет большими пальцами по его скулам, дает ему время успокоиться, унять колотящиеся сердце. Проводит кончиком носика по его, целует в щеку и мягко улыбается. Ей хочется подарить ему всю ласку и заботу, которые плещутся в ее душе.       — Получается, — он грустно хмыкает уголком губ, — я тебя сломал…       — Нет! — Суна не дает ему продолжить, потому что ей неприятно его самобичевание, потому что его вины нет. Он, в отличие от других, даже не имел права на ошибку. Ей просто не повезло встретить его слишком поздно. — Ты, действительно, поставил точку в моей старой жизни. Да, той прежней легкой морской нимфы нет. Нет той, кто поверит каждому доброму, ласковому слову. И, хочешь правду? Я правда жалею, что не встретила тебя раньше.              Кайя смотрит на нее непонимающе, отчасти удивленно, в его душе настоящий ураган из чувств и эмоций, сокрушительный ураган, который сносит все на своем пути. Она же совершенно умиротворенная, от нее веет спокойствием.              — Ты научил меня быть смелой, быть сильной, уверенной в себе, в меру жесткой, в меру требовательной. И знаешь, почему я так быстро изменилась? Потому что в твоей силе растворялась вся моя слабость. Ты, как и обещал, стоишь за мной, за каждым моим словом, за каждым моим действием.       Суна требовательно разжимает его пальцы и переплетает их со своими, улыбается ему и чувствует, как от каждого ее слова с его лица улетучивается напряжение.       — А еще ты не побоялся взять ответственность за человека с полным багажом детских травм, и я знаю, что тебе нелегко, но ты ни разу не упрекнул меня ни в чем. И я боюсь, правда, боюсь, что это «люблю» разрушит все, что есть между нами, потому что именно так и случалось со мной прежде.       Она сокращает расстояние между ними, не разжимает их переплетенных рук, касается его лба своим и замирает на мгновение. Прислушивается к его дыханию, к биению его сердца, ощущает, как он расслабляется.       — Ты научил меня не бояться мечтать…              Он на секунду отстраняется от нее, чтобы в очередной раз поймать взгляд его любимых ее глаз. И он видит в них такой озорной, такой чистый горящий блеск, что в его душе растекается тепло, оно проникает в каждую клеточку, касается самого сердца. Она смотрит на него точно так, когда была его морской нимфой из сказок.              — И главной моей мечтой, Кайя, был ты. Если бы мне сказали, что надо пройти все испытания, что надо заново прожить мою жизнь, чтобы встретить тебя, я бы не раздумывала! Я бы прошла все заново!       Он чувствует, как душа расходится вспышками. Кайя тает. Растекается в довольной улыбке и крепко прижимает ее к себе, вдыхает ее родной аромат и ловит себя на мысли, что от нее пахнет домом, их домом. Он, действительно, не может изменить их детства, их былую жизнь, но они вместе построят настолько прекрасное будущее, что от прошлого останется лишь одно — точка отсчета, когда их миры столкнулись.       — Знаешь, — он наклоняется совсем близко, чтобы она ощутила его горячее дыхание на коже, покрылась мурашками, Кайя без стеснения сосредотачивает взгляд на ее губах, — я все же уверен, что когда однажды у нас появятся дети, ты изменишь свое отношение к слову «люблю».       Суна звонко смеется, вызывающе прикусывает нижнюю губу и сводит голос к игривому шепотому:       — А как же ты?       — А мне хватит и финикового пирога.       Его губы накрывают ее. Требовательно. Уговаривая поверить.