Часть четвëртая. По мимо

      Польша был не единственным оттенком в палитре интересов мелкого Рейхугольника. Его так же неудержимо влекло к тайнам живой плоти: к витиеватым лабиринтам органов, к пульсирующей сети сосудов, к изящной архитектуре скелета и скрытой от глаз прелести внутреннего мира. Эта неутолимая жажда познания, граничащая с одержимостью, находила выход в медицинских изданиях, что покоились на полках в доме Швейцарии.       Но одних схем, фотографий и сухих описаний с возрастом стало мало. Желание увидеть, прикоснуться, понять – все это требовало большего. Примерно в десять лет малой начал свой собственный, жуткий "исследовательский" путь, переходя от чтения к действию.       Первыми жертвами его неуëмного любопытства стали насекомые, маленькие ящерицы, юркие грызуны, скользкие лягушки и прочая мелкая живность. Порой даже удавалось поймать воробья, что так напоминал ему Польшу.       Жажда росла, и вслед его объектами изучения стали бродячие кошки и собаки. В каком-то роде он был волком, отбирающим самых слабых, больных и старых. Рейх не брезговал, не страшился. Его руки, испачканные кровью, были для него лишь инструментом. С искренним удовлетворением и детскии любопытством он препарировал, изучал, наблюдал, за тем, как угасает жизнь, обнажая еë скрытую механику. А затем он слагал по частям и аккуратно сшивал останки, хороня их с неким подобием торжественности и с чувством благодарности. Но будь его воля, он бы коллекционировал свои трофеи изучения, или хотя бы их части.       Это погружение в мир материи, лишенный эмоций, отражалось в его отношении к физическому миру. Прикосновения других вызывали у него внутреннее сжатие, волну отвращения, заставляли напрягаться всем телом, будто пытаясь отстраниться от невидимой грязи. Любой случайный толчок, любое объятие или иное касание было для него невыносимо. Лишь прикосновения Польши могли вызвать нечто иное. Они дарили ему странное, извращëнное удовольствие, пробуждая в нëм некие, ещë не до конца понятые им самим, чувства, но одновременно с этим наполняли его душу неописуемой мерзостью, заставляя чувствовать себя ещë более чужим и порочным.       Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда Германия вернулся домой, на удивление, раньше, решив поискать отпрыска, которого он в очерденой раз рискнул оставить дома одного, в саду, не обнаружив того в доме. Он заглянул в свою небольшую мастерскую, где среди садовых инструментов и мешков с землей всегда царил специфический запах. Но сегодня к нему примешивался ещë один, тошнотворный, острый аромат. Тревога, смешанная с чувством надвигающейся беды, заставила его пройти дальше, к грубо сколоченному столу. И там, при тусклом свете лампы, он увидел Рейхтака. Его маленькие, кажется, хрупкие, настолько тонкие, ручки были неестественно спокойны, и перепачканы густой кровью, а взгляд, устремленный на что-то на столе, был абсолютно пустым, лишенным какого-либо выражения, лишь проблеск удовлетворения в его акцентных бледно-голубых глазах. На столе, среди разбросанных острых инструментов, лежала распотрошëнная кошка. Еë внутренности, аккуратно выложенные, напоминали Германии то ли странную карту, то ли какую-то жуткую инсталляцию. Это было не просто убийство животного, это было препарирование. С холодной сосредоточенностью, словно оно было совершено не ребëнком, а опытным хирургом. – Рейхтак.. – голос прозвучал тихо, но в нëм звучала глубокая усталость и потрясение, граничащее с отчаянием.       Постепенно эти чувства переросли в смесь ярости и ужаса. Он сделал шаг вперëд, взгляд скользил по ужасной картине. – Что ты натворил..       Ру медленно поднял голову. Его глаза, совершенно спокойные, смотрели куда то сквозь отца. В них не было ни страха, ни раскаяния. Только эта пугающая, леденящая душу пустота. – Я хотел посмотреть.. как там всë устроено. – как по приказу объяснил Ру, его голос был всë так же ровен. – Ты.. Ты не прекращаешь разочаровывать меня! Как ты мог тронуть это невинное беззащитное создание?! С чего ты взял, что имеешь на это право! – отчаянно кричал тот на дитя.       В ответ снова невовлечëнное молчание. Ру опустил взгляд, покорно выслушивая очередные упрёки. – Ты действительно чудовище, весь в предъидущих Рейхов! Если не хуже.. И это плохо, почему ты никак не поймёшь?! Твоя чëртова природа ужасна! – германец устало выдохнул. – Убери это всё. Немедленно. И никогда, никогда больше подобного не повторяй. Ты меня понял?!       Ребëнок молча кивнул. Затем, так же не произнося ни слова, он начал аккуратно собирать инструменты, его движения были чёткими, почти механическими. Он не смотрел на родителя, не смотрел на кошку. Просто выполнял команду. ФРГ же не мог видеть этого больше. Он вышел из сарая, оставив сына наедине с последствиями его ужасающего "исследования".       Да, Ру не был так чист и невинен, каким казался на первый взгляд, в нём таилось что-то. Но был ли это лишь холодным расчëтом, ненавистью? Нет. Это было детское любопытство, дикий голод знаний, что отец не мог или не хотел понять. Для него это было проявлением истинного зла в его приеемнике.       Свою душу Ру часто раскрывал на бумаге. Его рисунки – яркие, порой до отвращения жестокие, абстрактные взрывы цвета и форм – хаос, царивший внутри внешне послушного, дисциплинированного дитя, то что он не мог описать словами в силу своей чрезмерной молчаливости, да и стал бы его кто-то слушать? Иногда на них находили отражение сцен вскрытий, иногда – образ неуловимого поляка, объекта его необьяснимой привязанности.       Ру приходилось скрывать свои рисунки. Каждый раз, когда отец обнаруживал их, малой уже знал, что его ждëт. Ярость, разочарование и демонстративный разрыв или сожжение его "мракобесных" творений.       Лишь "часовщик" видел в Ру не монстра, а, возможно, будущего гения – либо врача, подобного ему, либо художника, чьи работы потрясали бы мир. "Ты слишком жосток с ним" – пытался вразумить он своего немецкого брата. Но Германия лишь отмахивался, считая Швейцарию наивным простаком, не видящим истинную природу его ребёнка.       Рейх жаждал игр, но сверстники, если и находились, то либо сторонились его, либо, осмелев, начинали задирать. Но ему и не нужен был никто. Он предпочитал уединение, играя с одним джойстиком на игровой приставке.       Германия видел в Рейхугольнике бремя, проблему. В глубине души он, быть может, даже хотел избавиться от него. Любил ли он его? Возможно, родительская привязанность, надежда, и теплились в нëм, но её затмевали мысли о поведении и выходках Ру. Не исключено, что ФРГ корил себя за неудачи в воспитании, мучился сомнениями: может, правда стоило быть мягче, прислушаться к Швейцарии, окружить сына теплом и принятием? Тогда, быть может, его странные интересы нашли бы иное, более благое русло. Но это уже было не важно.       Спустя много лет Четвëртый Рейх успешно сверг ФРГ, став новой Германией. Что стало с самим ФРГ? Рейх поглотил его. Уничтожил. Стëр с лица их прогнившего мира.       Они, их измерение, лишь образы нашего мира. Государства обречены вечно существовать в своём мирке, даже когда их эпоха кончалась. Но Рейхтак был способен оборвать эту бесконечное образное существование, уничтожить всë и всех. И он намеревался это сделать. ФРГ больше не помеха, но он не единственный, кто способен был остановить Ру, который решил терпеливо пойти на опережение.