Часть 1

Ночь перед праздником всегда трепетала душу. Все эти огни, разноцветные лампочки гирлянд, большие стеклянные витрины, увешанные красивыми безделушками, которые украшают собой всю площадь — всё это так сильно полюбилось и переплелось с чем-то совсем особенным. Громкий смех детей, улыбки редко смеющихся людей, которые спешат в своей рождественской суете — всë вокруг дышит, даже можно сказать, пылает жизнью. И эта жизнь такая тёплая, такая трепетная и радостная, такая желанная. Жираф бы соврал, если бы сказал, что ему не нравилось все это; нагло бы сказал неправду, говоря о том, что он не любит этот день больше остальных. Каждый раз он забывается, идет, как ведомый, по этим улочкам, в которых он видит людей, стоящих в очередях вычурно украшенных магазинов; людей, которые имеют свою историю и переживания, которые существуют за пределами мира Жирафа. Живость и активность окружающих от чего-то не раздражают, скорее напротив, навевают спокойствие. Парню спокойно видеть множество следов, которые превращаются в самый таинственный узор под центральной величавой ёлкой на свежем снегу, спокойной рассматривать все красные шары на зелёных ветках, да и золотые тоже, даже острый наконечник ёлки ему почему-то симпатизировал. Ему действительно спокойно наконец иметь возможность слышать тёплые голоса людей, которые так просты и понятны. Жираф сам давно уже не ребёнок, и далеко не подросток. Он взрослый, но все так же пленён этой магией, которая везде: и в случайном козырьке магазинчиков с выпечкой, и в вечерних сумерках, и даже в глазах совсем уже не способных на что-либо стариков у церквей. Ему хотелось верить, и он верил. Верил, когда делал шаг, второй, третий; верил, когда точно так же стоял у витрин, заляпанных детскими руками снизу; верил, когда сам занимал место в очереди за красивой безделушкой в подарок — верил. Была в нëм та самая искра, тот запальный огонёк. Но в это раз что-то не так. И Жираф правда не может дать ответа, что именно. Он все так же заходит в тесные и душные помещения покупать подарок, один единственный, небольшой. Все так же идёт мимо ёлки, которая теперь почему-то пугает его, и так неприятно сыплет на него с веток тяжёлый снег, когда крики детей проносятся где-то рядом, и кто-то обязательно падает от скользкой поверхности, пронзительно визжа. В этот раз всë иначе, совсем иначе. Он проходит оживлённые улицы быстро, делает большие сбивчивые шаги, которые путаются; спотыкается, словно сами ноги не хотят идти в сторону дома, намеренно не давая от чего-то ступить, сделать пару ровных, обычных движений ногами. Теперь вместо чувства радости у него злость, вместо спокойствия — непонятная тревога. Ногти мусолят и рвут маленькие дырки на упаковке подарка. С каждым движением он сутулится, хмурится; его бьет холод, на который он обращает внимание только сейчас. Вскоре становится совсем мерзко. Еще хоть немного пёстрые улицы сменяются серым районом, с сосновым бором где-то вдалеке. Неимоверно пахнет дешёвыми табачными сигаретами, и Жираф морщит нос от отвращения. На его несчастье во дворе стоит маленькая ёлочка, совсем потрёпанная и ощипанная, с оторванными ветками и разбитыми бутылками вместо подарков под ней. Плохо, совсем плохо. Жираф сглатывает, в горле тяжело, после чего еще и сухо. Подарок почти падает, соскальзывает, обертка неприятно шумит. У самого подъезда он видит болезненного, тёмного, приунывшего мальца. Долговязый, с почти незаметными веснушками — Кшиштоф. Он стоит, не чувствует ничего, на его лице нет эмоций. Он не живой. Он не здесь, его нет, и нет давно. Это лишь фантом. Воспоминания, которые колят под ребра, которые приводят в чувства и от которых Жираф восстанавливает в памяти тот факт, что Кшиштофа нет. И каждый раз он покупает подарок тому, кого в его доме давно не может быть.