Часть 2

Ожидание было долгим, тягучим и пахло морозом. Небольшая квартирка, в которой самым ярким объектом была ёлка, убрана, лишь скомкана постель, от которой чувствуется жар. На ней скутаный, с компрессом рядом, сидел мальчик, совсем не большой, юный. Болезненно-бледный, точно серый снег под ногами в конец зимы. Но чувствовал он себя однозначно лучше, чем выглядел. Для него веснушки горели, а не сливались в одну массу, которую нужно было разглядывать. Нос вдыхал раскалённый воздух. Кшиштоф, — так звали мальца с блестящими глазами, молча сидел, смотрел на медленно тикающие часы в углу, мысленно отсчитывая ритм каждой секунды. С таким огнем он ждал времени, когда же его отпустят ходить по людям с празднованием, улыбаясь так искренне и почти здорово. Шарики на елке блестели, переливались, зачем-то показывали сторону закрытой от мальчика улицы. Кшиштоф ждал, делал это терпеливо, собирая всю волю какая только у него была в свои потрескавшиеся от морозов ладошки. Он загорался как одна из самых ярких Вифлеемских звёзд, у которых все восемь концов указывают заплутавшим дорогу. Он был полон надежды. И терпения. А еще он был полон веры. Веры в то самое чудо, что может произойти, кое имеет силу исправить то, из за чего каждый вечер Жираф хлопочет над его телом, меняя компрессы. Дыхание у мальца спирает, когда от очередного шара отражаются силуэты детей. Таких радостных, вместе с родными, спокойно идущих, приветствующих друг друга со смехом. И от чего-то Кшиштофу тоже хочется залиться смехом через неприятное чувство тяжести. Глаза бегают от часов к шарам, а от шаров к окну. Он тоже хочет быть частью всех тех, кто стоит снизу, почти близь его окна. И перед ним выбор, причем выбор сложный, и сложный от того, что теперь приходится выбирать еще и последствия от действий: терпеливо ждать Жирафа, все ещё показывая перед ним как слаба его физическая оболочка, или дать себе забыть почти о всем и просто пойти с детьми, вспомнить, что, оказывается, у него тоже есть детство. И выбор падает на самый логичный вариант для человека, который так жаждал увидеть что-то немного большее, чем вид собственного окна. Он выбирается из крепости одеял, которые не представляли собой форму чего-либо вообще, сбиваясь в пододеяльниках в один непонятный ком вместе с простынями. Из щелей этой горы торчат совсем помятые игрушки и огрызки яблок. И даже можно предположить что увидевший это ненароком бы заволновался и принял эту картину за большой муравейник с кучей всего внутри. Но волнение здесь было не нужным, лишним, сейчас в глазах была цель. Маленькая, казалось бы легко выполнимая — выйти на улицу.

***

Сопя, шмыгая и дыша через раз, мальчик делает уверенные шаги уже на улице, не поспевая за другими дворовыми детьми со взрослыми, его кожи на лице касаются блики фонарей; пытаются медленно схватить и вернуть обратно в постель, хотят отговорить ласковым касанием. Но Кшиштоф не отступится, даже когда каждый выдох отдается кряхтением, а вдох режет морозом изнутри. Он ведь сильный мальчик, не заставит Жирафа, — единственного дорогого ему человека, волноваться, он вернётся быстро, только дойдет до угла дома.

Но Кшиштоф не сильный мальчик.

С трудом переступая сугробы, отдаляясь от знакомых дворовых голосов, которые он мог отличить по одному слову, все дальше, дальше чем мог представить, приближается к небольшому сосновому бору, каким по крайней мере он казался для мальчика. Шарф неприятно чешет шею, а шапка, надетая на бок швом, предательски спадывает на глаза, закрывая почти все, что хотелось бы видеть, добавляя к ночной темноте пущий эффект. Но это не пугало. Из ряда вон выходящее, необъяснимое - что-то тянуло туда само, зайти за первую сосну, оглядеться и убежать к серому дому - почти легко и быстро.

Почти

Рождественская ночь - действительно полна чудес, самых разных, больших и совсем незаметных. Но находясь уже в глубине, меж сосен, которые протыкали небо своими верхушками, сложно сказать насколько велико чудо. Сложнее становится только когда через завалы снега пройти становится совсем невозможным, а сквозь одежду ощущаются иголки хвои, холодные и колющие, старые и грубые. Теперь понимать происходящее попросту нет возможности. Кшиштоф запинается, падает, обжигается об белый покров снега, который искрился от месяца луны, точно поля со светлячками, которых мальчику доводилось видеть единожды. Взгляд плывет сильно, не разбирая перед собой почти ничего, исключение - силуэт. Чёрный, слишком большой для человека, отпугивающий и от чего-то вызывающий тревогу. Страх, животный страх - первое, что чувствует Кшиштоф, пытается подняться, и сделать рывок, как будто он помог бы уйти, убежать, скрыться.

Нет. Это не поможет.

Единственное, что он может - чувствовать могильный холод от приближающегося, принять мозолистые, когтистые руки у себя на лице, которые стряхивают с него снег, поправляют шапку. А затем пытаться не разрыдаться от ужасно темных, не человечьих глаз, которые осматривали не его, нет, они заглядывали глубже, отодвигали кости, случайно ломая ребра - пытались достать до сердца. И Кшиштоф отдал бы все, что бы не видеть и массивное туловище, и те рога, способные проткнуть плоть слабого тела, и эти ужасные, омерзительные глаза. — Хватить бояться - разрезает ненормальную тишину ночи - Все уже произошло. Уходить на эту сторону быстрее, чем умирать. И только с этими словами появляется осознание. В голову неприятно ударяет, почти до головокружения - в ночь Рождества он встретил Бога, но Бога несущего смерть, который действительно сотворил чудо, на кое надеялся Кшиштоф, которого он желал. Жирафу не придется чахнуть над его больным и слабым телом - теперь в этом нет нужды. На лице Смерти появляется улыбка, не злобная, отнюдь, но пугающая не меньше. В Рождество тьма отступает - спускается лишь свет. И МоддиЧату смешно с этого утверждения.