Марк Евгеньевич. Призвание педагога

Родительское собрание было на следующий день. Марк Евгеньевич весь измаялся и спал из рук вон плохо. Чёртов Корольков со своим рассказом перевернул всё с ног на голову. Какие-то принципы, призвание педагога, дешёвые интриги! Рассказать всё его родителям — и дело с концом. Пусть разбираются, пусть порют, в конце концов, если ему не хватает ума писать на уроках конспекты, а не беллетристику. Сам виноват. Долг классного руководителя — сообщить о происшествии родителям. Но червь сомнения всё-таки прочно угнездился в сердце, заставлял Марка Евгеньевича вскакивать с кровати и снова и снова повторять нелепые картонные аргументы насчёт ответственности и важности дисциплины и школьного образования. А ведь ещё недавно не казались ни нелепыми, ни картонными! Марк Евгеньевич жил с этой данностью, с этими принципами… Как там у Королькова? Порол, тщась научить хоть чему-то? И слово-то какое откопал — тщась! Литератор нашёлся! Червь сомнения любезно подсказывал, что Марк Евгеньевич не научил Королькова интересоваться предметом, а потому порол — чужими руками, но всё же. — Ну, Корольков! Чтоб тебе пусто было! Под утро Марк Евгеньевич всё же уснул — и во сне бегал по бесконечным коридорам, а Корольков кричал ему вслед: «Магистр Маркус, от призвания педагога нельзя убежать!» Перед первым уроком Марк Евгеньевич выловил в учительской Ульяну Львовну. — Я вот перед родительским собранием… — неловко начал он. — Как у Королькова дела с литературой? — На удивление гибкий мозг, уникальная способность вживаться в персонажей и сопереживать им, — с удовольствием ответила Ульяна Львовна. Говорила она немного в нос, и от этого речь казалась пафосной. — Иногда, конечно, он перегибает палку, излишне увлекается… — Да-да, я заметил. — …но моральные акценты расставляет блестяще. Блестяще, значит! Выставить учителя неумёхой — блестяще? Червь сомнения деликатно напомнил, что образ магистра Маркуса, хоть и не слишком положительный, прописан был вполне сносно: обоснованно, с тщательно препарированными внутренними переживаниями, даже вроде бы без ярлыков. Выводы Корольков предоставил делать читателям, и это было особенно обидно. Нет, надо положить этому конец. Непременно рассказать всё родителям, а из рассказа зачитать какие-нибудь особо крамольные куски. Ведь было же там что-то, что можно повернуть против автора? Марк Евгеньевич пожалел, что вернул тетрадку. Надо было оставить себе, перечитать ещё раз в спокойной обстановке… Теперь-то Корольков её не отдаст, спрятал уже, наверное, а спросишь — скажет, сжёг. Марк Евгеньевич даже спрашивать не стал, даже не смотрел на Королькова. Оттарабанил конспект, принял пару параграфов у половины класса (через Королькова намеренно перескочил) и остаток урока посвятил наглядным пособиям. После звонка, когда класс выходил, всё же не вытерпел, велел Королькову остаться и спросил: — Что думаешь по поводу родительского собрания? Корольков пожал плечами. — Думаешь, расскажу всё про твои писульки? — Это вам решать, Марк Евгеньевич. Марк Евгеньевич не рассказал, зато слово в слово повторил хвалебную речь Ульяны Львовны. Пусть Корольков знает, что карикатура непохожая!