Часть 3

На второй день Рождества Гермиона не увидела Малфоя в Большом зале. В этом не было ничего особенного, никто не был обязан присутствовать. Но её задело, что никто это не прокомментировал, как будто Малфоя вовсе не существовало, или он не имел значения в глазах собравшихся. Как обычно, она провела день в библиотеке, то и дело невольно бросая взгляды в окно, на поле для квиддича, и на свободный стул с противоположной стороны стола, за которым сидела. Время тянулось невообразимо долго. Гермиона была уверена, что давно должно было стемнеть, но тусклое зимнее солнце продолжало висеть над Хогвартсом. Когда наконец снаружи стали сгущаться сумерки, Гермиона услышала, как открывается дверь библиотеки, и села прямее. Послышалось хихиканье, шарканье двух пар ботинок, а затем из-за стеллажей показались девочки из Когтеврана. Они помахали издалека Гермионе и устроились плечом к плечу над одной книгой. За ужином она решила, что кто-то должен произнести это вслух. — Малфоя сегодня не видно. Взгляды собравшихся устремились на Гермиону. Профессор Слизнорт наклонился в её сторону. — Вам не о чем волноваться, мисс Грейнджер. Мистер Малфой вряд ли осмелится предпринять что-то рискованное в его нынешнем положении. В любом случае, мы присматриваем за ним. Он оглядел сотрапезников, кивнул профессору Макгонагалл и подмигнул Хагриду. — Да, ты это, не беспокойся, Гермиона, — прогудел последний. — Если что, ты мне сразу скажи, я разберусь с этим... в общем, с Малфоем. Гермиона почувствовала, как загорается на щеках румянец. Пока она раздумывала, как объяснить, что не это имела в виду, разговор за столом продолжился, и момент был упущен. Поднимаясь к себе, она размышляла о том, в каком положении оказался Малфой. Не то чтобы он этого не заслуживал. Выступая в суде в качестве свидетеля по его делу, Гермиона обратила внимание на то, что всё, что можно было поставить Малфою в заслугу, относилось не к тому, что он совершил, а к тому, чего не сделал. Не убил Дамблдора, не выдал Гарри, не сражался в финальной битве. Но, однако же, его оправдали, приняв во внимание возраст и семейную ситуацию. А потом Малфой вернулся в Хогвартс, и, как только что обнаружила Гермиона, всё это время вынужден был сохранять лицо, невзирая на то, что абсолютно все вокруг, не стесняясь, называли его преступником. Это, должно быть, требовало немалого присутствия духа. Практичный ум Гермионы подсказывал ей, что такое обращение с человеком, имеющим в анамнезе службу Тёмному Лорду, скорее приведёт к появлению новых властителей тьмы, чем послужит продлению мирной, спокойной жизни. К тому же, ей это претило. Даже если Драко вёл себя как придурок, это не было преступлением само по себе. А за остальное его судили — и сочли достойным второго шанса. Впервые с конца войны Гермиона всерьёз задумалась о том, что представители чистокровных семей, запятнавшие себя связью с Волдемортом, должны были теперь переживать кризис, рядом с которым её собственные проблемы тускнели. Как бы плохо ни было Гермионе, она могла держаться за мысль о том, что сражалась на правильной стороне. Проигравшие были лишены этого. Даже если им удалось остаться на свободе и сохранить достаток, их моральное состояние должно было быть чудовищным. Живоглот выбежал ей навстречу, подняв хвост трубой. Гермиона потрепала кота по загривку, потом подбросила дров в камин и устроилась на диване. Вполне возможно, что Малфой покинул замок. Она не была уверена в том, что сумела бы на его месте выносить презрительное равнодушие окружающих. Он мог уехать в Мэнор, к матери, которая, несмотря на разногласия, всё-таки у него была, чем сама Гермиона вряд ли могла похвастаться. Мысли потекли по кругу. Родители, восстановление памяти, Малфой, предрассудки волшебного мира... Гермиона уснула перед камином, уронив голову на подлокотник. Когтистые пальцы вцепились ей в плечи. — Сейчас посмотрим, какого цвета у тебя кровь! Тварь, прижимавшая Гермиону к полу, не имела лица. Вместо него были волосы, чёрные, колючие, сплошная масса волос, из глубины которой вырывались шипение, ругань и сумасшедший смех. Где-то за пределами видимости Гарри и Рон выкрикивали её имя. Гермиона знала, что должна помочь им, что никто другой не поможет, и если она не сумеет освободиться, все трое обречены. Она боролась с волосатой тварью, а та шипела и гоготала, а потом занесла над головой нож... У Гермионы не получалось вдохнуть. Она села рывком, подняла руки к горлу. Одеяло упало на пол. Живоглот прыгнул к ней, прижался пушистым боком. Гермиона закашлялась, а потом разрыдалась... О том, чтобы снова уснуть, не могло быть и речи. Вместо этого она встала, сняв с колен Живоглота, и отправилась в душ, чтобы смыть с себя испарину ночного кошмара. В противном случае Гермиона вряд ли бы оказалась в спальне. А значит, её взгляд не упал бы на тумбочку у кровати, где лежал ничем не примечательный кусок старого пергамента. Гарри отдал ей карту в конце августа, во время последней их встречи перед началом учебного года. — Мне она не нужна. Разве что для того, чтобы приглядывать за тобой. Она шлёпнула его по руке. — Давай сюда! Ещё чего не хватало, за мной приглядывать! Джинни, прищурившись, смотрела на них обоих. — Но кто знает, что может случиться в Хогвартсе, — заметила она. — Ведь, как известно, это самое безопасное место в мире! Гарри поморщился. — Нет, не теперь! — быстро отозвалась Гермиона. — Больше ничего такого происходить не будет! — Всё равно карта может тебе пригодиться, — сказал Гарри. — Например, если захочешь пробраться на кухню после отбоя... — На кухню, — мечтательно подхватила Джинни. — Или ещё куда! Они посмеялись, и Гермиона забрала карту Мародёров. Но до сего дня ей ни разу не пришло в голову ею воспользоваться. Теперь же она устроилась на кровати, поправила мокрые волосы, лезущие в лицо, и указала палочкой на пергамент. — Торжественно клянусь, что замышляю шалость и только шалость!