Часть 1. За гранью

      — Сердце не бьётся.       — Так и есть.       — А ваше?       — И моё, — понимающе хмыкнул старик, — и моё...       — Так и должно быть?       — В этом месте, где ничто не растёт и не дышит, — обвёл он взглядом окружение, — сердце биться не может.       Молчание.       Старческая рука, увенчённая годами жизненного опыта, где каждая морщинка — отпечаток времени, каждый палец — история прошедших дней. Старик похлопывает ею по скамейке, зазывает тревожную душу поближе к себе. Приглашает присесть: отдохнуть, успокоиться. И она ведётся, видит в этом последний шанс на спасение.       — Как тебя звали? — безмятежно интересуется он, — там, на замле.       Старик не смотрит, даёт время обдумать.       А она решает, отвечать ей или нет. Во всяком случае... теперь ничего не имело значения.       — Сакура, — шепчет она на изломе, словно отдаёт последнее.       А ведь так оно и было, последнее, что у неё имелось.

***

      Скрипит посуда в руках, бьётся вода о кварцевые стенки. А ей кажется, что не вода, а она сама распадается о дно тарелок, обтекает серебряные ложки, исчезая в темноте кухонного слива.       Давно ли дом стал казаться столь неправильно чужим? Да, уже давно.       За спиной хлопает дверь, прерывая её мрачные размышления, заставляя придти, наконец, в себя. Прекратить намывать несчастную кружку, перестать тереть скол на ручке фарфора, словно стоит приложить усилия и тот бесследно изчезнет.       Так не бывает.       — Я дома!       Детский голосок приводит Сакуру в чувство, вытаскивает черноту из её груди, прогоняет своим теплом. Да... так намного лучше. Она выдыхает свободно, спешно обтирает руки о фартук, чтобы рысью устремиться в коридор.       — С возвращением, — ласково улыбается Сакура, выглядывая из-за стены.       — Мама! — кричит девочка, смешно махая ногами, выкидывая обувь. Те делают полный оборот, чтобы улететь в разные стороны. Приземлиться в углах и быть забытыми до следующей прогулки.       Забавно, думает Сакура. Так бы всегда.       Сарада спотыкается, но продолжает шлёпать ножками по полу, чтобы влепиться в её передник. Вытянуть ручки в разные стороны и постараться объять всё взрослое тело. К слову, облепила она только мамины крепкие булки.       — Камень! — изумлённо прикрикивает ребёнок.       Забавно, снова думает Сакура.       — Ну! — подпрыгивает Сарада, привлекая внимания, — пришёл?       Улыбка на лице моментально дрогнула. Плечи немного опустились, но девочка заметила. Она всегда замечает.       — Но как же, — потярянно рыщет глазами, — день рождение... он обещал.       Детский подбородок медленно пошёл буграми, жалобно поджимаясь. Лицо тут же сморщилось, принимая форму плаксивой картины. И Сакура не выдержала, упала на колени, будто в чём-то провинилась. Так и было, она виновата.       Сарада вдавила себя в чужое тело, зарываясь носом в плечо.       — Он же обещал, — гундосит она в одежду, всхлипывая.       Это был очередной день, когда Сакура разбилась. Может не зря тёрла ту кружку: что кружка, что она сама — всё одно. Оба пошли трещинами.

      ***

      — Вы говорили, что тут ничего не растёт и не дышит.       — Так и есть.       — Но вокруг нас деревья, — указывает она кивком головы, — еловый лес.       — Обманули? — косит глаза в его сторону с подозрением.       Старик мягко смеётся.       — Какой прок мне тебя обманывать? — чешет он бороду, — они всегда здесь были.       — «здесь» — это где?       — здесь.       Молчание.       — И давно вы тут? — спрашивает она снова.       — Давно.

***

      Как и всегда, он источает ауру чистейшего высокомерия. На лице ничего, кроме лёгкого и нанесённого заранее слоя раздражения. Бледные губы, изогнувшиеся уголками вниз, напряжённая челюсть, острый взгляд.       Сакура ощущала его присутствие, как ноту, которая звучит в похоронной мелодии, но не может быть выделена отдельно. Когда-то заставляющее трепыхать глупое сердце. Она знала, что её любвеобильный орган закопают, но не могла предположить, что то же самое произойдёт с добрым сердцем её дочери.       Она думала, что рассталась со своими розовыми очками несколько лет назад. Нет, вот же они, треснули стёклами прямо вовнутрь.       В какой уже раз.       Ками, пожалуйста, пусть это будет последний.       Какая любовь? Сакура забыла о ней с момента рождения Сарады. Там она, в кухонном сливе, засыпанная тонной вонючего пепла. Пожёванная неудачным выбором и ошибками детства.       Что и кому она хотела доказать? И почему не радуется? Саске ведь принадлежит ей, живёт в их общем доме (несколько раз в год), ест её еду. Ну чем не радость? Целая мечта!       Вот только это была мечта глупого ребёнка. А Сакура теперь мама. У Сакуры есть маленькая дочь. А Саске ведёт себя так, словно дочь, взаправду, имеется только у неё.       Девочка, месяцами собирающая свои молочные зубы, бережно складывая их в отдельно украшенную баночку — так ждала. Так ждала! Хотела похвастать перед отцом, мол, смотри, я уже взрослая. А получила ничего. Ни доброго слова, ни ласкового поглаживания по голове. Только сухое и бесцветное «выброси».       Он не кричал, не говорил с претензией. Но его безразличие ударило больнее, чем если бы Саске в тот момент сказал, что такое поведение не пристало наследнице великого клана Учиха.       Сакура давно поняла, что он не такой идеальный, как ей казалось в далёком генинстве. Нет, было хуже. Саске совсем не идеальный. Но самое ужасное — безответственный.       Она могла простить это качество в любом другом аспекте, но только не в отцовстве.       У Сакуры было хорошее, замечательное детство, наполненное теплом и поддержкой. У Саске тоже (до определённого момента). А у Сарады, при наличии живых и здоровых родителей — ничего. Пустое и грустное ничего.       Бегающему под юбкой Итачи, получившему материнскую ласку — он не мог пересилить себя и подарить дочери малый кусок объятий. Разве это много? Разве это правильно?       Если бы он сказал, что решил завести ребёнка, чтобы просто возродить клан, то Сакура выбила бы его так глубоко лелеямый риннеган. Но он ничего не говорил.       И ненавидеть его она не могла. Саске ведь ничего не обещал. Сакура, дурная девка, вела себя так, словно не видела тогда их общего безрадостного будущего. Вилась хвостом, выкрикивая слова любви. И поплатилась. Пережила бы, если удар пришёлся только по ней. Но больше ведь досталось Сараде.       А их дочери Саске много чего обещал.       И ни одного слова не сдержал.       Так могла бы она его ненавидеть?       Сакура считает, что да, определённо.       Но ещё она понимает — в такой жизни винить приходится только себя.       Всё это — следствие её выбора и ошибок.       Сакура уже давно его не ждёт, не сидит у двери как побитая собака в ожидании своего возлюбленного. И не было бы никаких проблем, ни печали.       Но Сарада то... ждёт.

      ***

      — Тут всегда ночь? — поднимает она голову к верху.       — Всегда.       — У вас очень однообразные ответы, — хмурит Сакура брови.       — Так и есть.       — Вы мне не нравитесь.       Старик вновь хрипло смеётся.       — А ты мне, наоборот, очень нравишься, — ехидно щурит тот глаза.       — И чем же?       — Своей любознательностью.

***

      Сакура наблюдает, как яро Сарада выкидывает скупые подарки отца. Бросает всё в один мешок, скручивает и перебрасывает через себя. Видит её подрагивающие пальцы, мокрые глаза и дёргающуюся нижнюю губу. Она не останавливает. Саске снова не пришёл.       Девочка подпрыгивает, удобно держа на спине содержимое. Делает шаг, второй и останавливается. Стоит долго, минут десять, не двигается, а потом мнётся. Бережно опускает чёрный поэлитилен обратно и плечи её падают следом.       Грустно переводит глаза на маму.       — Так что... будет всегда?       Голос её звучит настолько разбито, отчего Сакуре вновь захотелось упасть на колени и просить прощения, пока у неё язык не отсохнет. Но она лишь прикрывает веки, пытаясь не поддаться желанию. Сарада её не поймёт.

***

      — Где другие люди?       — Бродят в лесу, сидят на опушках, — отвечает ей старик.       — Почему именно там?       — А где им ещё быть, — пожимает он плечами.       — Много здесь людей?       — Когда как.       — То есть... они появляются и уходят?       — Да, появляются и уходят, — переводит он на неё мудрые глаза.       Сакура шумно сглатывает.       — А, — прокашливается она, — куда они уходят?

***

      Они прогуливались по рынку, набирая в корзинку всякого съестного. Тёрлись в толпе, держа друг друга за ручки. И тут, и там встречались старые знакомые. Сакура смотрит на них, словно глядит через призму другой реальности. Везде старая фотоплёнка, разорванные узы.       Жаль, что всё так получилось. Очень жаль.       Не могла она понять — забыли её или Сакура сама не вспоминала о них.       В голове всё перемешалось, сплошная каша.       Кто-то говорил, что будет с ней всегда. Кто-то обещал, что не отвернётся. Но вот она, по настоящему взрослая жизнь. У всех кто-то был, но у Сакуры была только Сарада.       Ей этого хватало.       Но всё-равно в душе скреблись кошки.       Она ведь никогда никого не забывала. Сакуру всю жизнь спасали (и периодически бросали). Седьмая команда развалилась как карточный домик. Саске покинул деревню, Наруто ушёл с Джираей, а Какаши решил не вспоминать, что у него был ещё один товарищ по команде.       За это она тоже себя винила.       И тоже хотела бы уметь не вспоминать.       — Мама, — дёрнула её руку девочка, — я стану Хокаге, — заявила Сарада.       Сакура потерянно моргнула.       — Для чего? — безвучно дёрнулись её губы.       — Для того, чтобы папа меня заметил!       Количество обид копилось.

***

             Она обратила всё своё внимание на ладони. Это вошло в какую-то больную привычку. Как будто пыталась прочитать там сценарий своей жизни, но видела лишь бессмысленные линии и мозоли на пальцах от военного прошлого.       — Перерождаются? — глухо переспросила его Сакура.       — Да.       — Вы тоже?       — Я тоже.       — Сколько раз?...       — Немного, — ответил ей старик, — всего два насчитал.       Она поражённо посмотрела в тёмные очи.       — Как это? — не смогла сформулировать вопрос конкретнее, но он всё-равно её понял.       — Нет, обременённая, — покачал старик головой, — дарят новую жизнь, но забирают прошлую. Только когда возвратишься в это место — вновь вернёшь воспоминания.       Молчание.       — Вы помните две жизни?       — Да.       — Но не помните об этом на земле? — наклонила Сакура голову.       — Так и есть.       — Вы... не обманываете?       Старик по доброму усмехнулся.       — Повторяешься, — пожурил её он.       — Может вы просто плод моего больного воображения, как и это место.       — Всё может быть, — по философски изрёк старик.       Сакура тряхнула головой.       — Вы не помогаете.       — А должен? — приподнял он бровь.       Она замялась, закусив губу. Вообще-то да, не обязан старец объясняться. Но хотелось бы.       — Я помогаю тем, что отвечаю, — постукал он пальцами себе по губам, — твоё дело... принять эту помощь или отвергнуть.       — Но если всё так, как вы говорите и люди перерождаются, не помня это место и прошлые жизни, — размышляла она, — то есть, не помня, пока не испустят последний свой вздох и снова не попадут сюда. Тогда в чём смысл?       Старик задумчиво перетёр между пальцами листок. Сакуре казалось, что он только делает вид, что что-то обдумывает. Ответ у него уже был.       — Вы сами говорили, что вы здесь давно, — продолжила она, — почему не перерождаетесь? — сделала Сакура эфемерное движение рукой, — разве не потому, что не будете ничего помнить?       — Нет, — качнул он головой, — мне просто нравится здесь.       — Нравится? — её лицо приняло нечитаемо-непонимающее выражения, отчего старик громко рассмеялся.       — А тебе разве нет? — хмыкнул он спустя время, пока Сакура покорно ждала окончания заливистых звуков.       — Нет.       — А жаль.       — Не жаль, — отмахнулась она уверенно, — лучше расскажите, какими они были, ваши жизни?       — А ты мне про свою поведашь?       — ...может быть.       Он понимающе кивнул, откидываясь на спинку, смотря далеко вперёд. Сакура видела в том направлении только густой лес, покрытый туманом. Очевидно было, что перед собой они разглядели совершенно разные вещи.       — Хорошо прожил я, — потёр старик нос, — в первый раз войну застал, забавно, что во второй раз родился до неё же.       Сакура так резко крутанула головой, что уже слышала в своих мыслях характерный щелчок. Но его не было. Это отрезвило. Таких естественных вещей тут нет. Странно не чувствовать стук сердца, не видеть, как поднимается собственная грудь. Не дышит.       — Это невозможно.       — Возможно.       — Но время!       — Времени здесь нет, — перебил её он, — время есть только на земле. Время есть только у живых.       — Хотите сказать, что вы тут, сидите перодо мной, а там на земле живут ещё две ваши жизни? То есть жили где-то там, в прошлом.       — Почему же в прошлом? Может то было будущее, если предположить, что ты жила раньше меня.       — Я запуталась, — зажмурилась Сакура, — я тоже могу сейчас жить на земле?       — Ты и живешь, — пожал он плечами, — там жизнь продолжается, а тут её нет.       — Погодите, предположим, что я переродилась, прожила свой срок и умерла, а потом вновь переродилась в этом же промежутке, в том же месте, — загибала она пальцы, — две мои версии жили бы рядом друг с другом? И никогда бы об этом не узнали?       — Так и есть.       — В этом нет логики.       — В этом месте её и не существует, — пожал старик плечами, — только порядок. Жизнь, а за ней смерть. И так по кругу.       — И я никак не могу выбрать время и место в котором могу переродиться? — с надеждой спросила она.       — Не можешь.       Сакура поджала губы.       — И никто не смог?       — Никто.       — Куда нужно идти? — замялась она, — чтобы переродиться.       Старик махнул рукой вперёд.       — Нужно пройти лес.       — И всё?       — И всё.       Сакура ненавидела его ответы.       — Почему обременённая? — вспомнила, как назвал её старец.       Он проницательно посмотрел на неё, покивал сам себе и сказал:       — Так и есть, обременнёная прошлым.

***

      Она тяжело дышала, пытаясь не терять фигуру Саске впереди. Нападение случилось резко и неожиданно. Таким оно обычно и бывает. Реальность ударила хлёстко, поскольку Сакура была не одна, рядом бежала бледная Сарада.       Маленькая девочка, наконец, смогла выпросить семейный пикник. И вот чем он обернулся. В спину дул ветер, подгонял, предупреждал. Где-то далеко впереди деревня, шум от взрывов доходил аж до сюда. Там всё горело, знала она. И её сердце заболело от этой мысли.       И почти разорвалось, когда Сарада запнулась.       Сакура много лет не тренировалась, тело забыло как это, быть на войне. Но ей хватило стимула и животного страха, чтобы успеть подхватить падающее тело и подняться обратно. Волосы забились в рот, ноги устали, а в её руках замерла паникующая дочь.       Казалось, что её душа не поспевала за телом и осталось где-то там, позади. Испуганная и почти уверовшая в то, что она не успеет.       Кровь импульсами толкнула Сакуру изнутри и понеслась по жилам так, что вены на руках забились волнами от натуги. Детское тело обмякло и ей пришлось его сильно тряхнуть, чтобы Сарада встрепенулась. Не отключалась.       А что если догонят? Сейчас не думать получалось сложнее, даже медицинские свитки казались букварём в сравнении с такой непостижимой наукой, как мастерство не думать.       Только вот не получалось, она больше не видела спину Саске. А потом всё поняла и наступил миг всепоглощающего ошеломления. Бросил. Чаша весов упала в сторону деревни, выбрасывая её и Сараду в далёкий космос. Таким по силе, по крайней мере, ощущался выбор Саске.       — Ма... — провыла девочка слёзно, вцепившись в её одежду.       Сарада ещё не успела закончить академию, не умела пользоваться чакрой правильно. Ничего не успела. Сакура шумно задышала, переваривая внутри сгусток концентрированного яда. Там было всё: ненависть, ярость, обида, неверие и чего там ещё только не было.       Раздался глубокий грохот, что-то такое, что она почувствовала зубами, когда земля начала смещаться сначала в своих недрах, затем это стало чем-то таким, что Сакура смогла услышать ушами, когда земляные шпили прорвали спокойную поверхность.       Догнали.       Она даже не знала от чего бежит. А потом увидела. Трое. Странные, совсем непохожие на людей, имеющие такую сильную чакру, что ей начало казаться, что её слюна побежит через нос, потому что не сможет выдержать давления.       Сердце, к слову, тоже. Оно билось где-то в горле, пытаясь вылезти через рот. Сакура думала, что все её органы в один миг решили покинуть тело. Такую неблагодарную хозяйку, позволившую себе намывать ложки, а не испускать дух на полигоне.       Сакура и так много о чём жалела, но теперь градус перевалил и перепрыгнул само небо. Сарада в её руках затряслась и только тогда она вспомнила, что в данный момент Сакура не одна.       Лучше бы она была одна.       Повсюду шум, тряска, оседающая пыль.       Могила, подумала она.       А потом началась битва.       Смутное чувство тревоги, сравнимое с тем, когда ей довелось увидеть Мадару в первый раз. Да, ощущалось также. Если не хуже. Сакура поняла, что ей тоже предстоит сделать выбор. А времени уже не было.       Его всегда не хватает.       Они напали вместе, сверкая своими ухмылками. Целились по больному. По Сараде. Она не могла приказать той бежать. Не убежит. Уже нет. Пришлось отвести ту за спину, напоследок смазано чмокнув в затылок.       Западня.       Сакура не видела выход. Не видела спасения.       Сначала они не подходили близко. Что-то знали, наверное. Не важно, стреляли своими стихиями, будто запускали снаряды из пушки. И не складывали печати. Тело оплели чёрные линии, в ход пошёл весь резерв. Но и отходить от дочери нельзя было. Никак нельзя!       Один насмотрелся и что-то прикинув, вырвался вперёд. Прямо к ней. Другие перестали кидать в неё куски земли. Опасались прибить товарища. Сакуре стало легче. Хоть что-то. Знала ли она, что это её последний бой? Наверняка да, но сзади Сарада. Осталось только защищать. Других вариантов у Сакуры не было.       Ей удалось сломать руку нападавшему. Но она быстро встала на место и оставалась такой же подвижной. Никаких шансов. В ушах ветер, тяжёлое дыхание, а на краю сознания вой собственной дочери.       Сакура быстро развернулась. Её зрачки грозились выйти за границы глаз. Попали. В её дочь попали! Понять не успела, как сама оказалась рядом. Жидкая кровь ручьём вытекала из детского плеча. Ребенок не выдержал и упал на землю, ещё не умея терпеть, не умея ограждать себя от боли.       Она не успела поднести к дочери руку, как в её сторону полетели огромные размеры земляной породы. Сакура сжала зубы, вены на её лбу хотели порваться, чтобы больше не мучаться. Не передавать кровь, не поддерживать.       Пломба во рту просто скрошилась в пыль — настолько крепко сцепились её челюсти. Не могла она отойти. Крошила землю кулаками, старалась, чтобы не попало в Сараду, зовущую мать в последнем жесте отчаяния.       В какой-то момент Сакура заставила своё тело работать на износ. Перехватила летящую глыбу, в размерах походящую на её двухэтажный дом. Развернула корпус с безумным криком и отправила снаряд в ту тварь, что стояла за спинами товарищей. Либо подойти боялся, либо он слабее, решила она.       Кусок вылетел пробкой, прибил того с громким вскриком. Раздавил в кровавую лепёшку. Другие ждать не стали, побежали вместе нападать. Не уследила, как один буквально наступил на её дочь, развернулся и отсёк Сакуре руку.       — Мама! — раздался в лесу истеричный визг.       Сакура сплюнула. Не настолько она гениальна, чтобы смочь отрастить себе руку.       И не настолько гениальна, чтобы отразить следующую атаку. Всем им казалась, что любая смерть в бою — героическая. Только забывали люди, что не бывает так. И умирают обычно не красиво, как в какой-нибудь книге, а наоборот, как сейчас к примеру.       Какой-то частью мозга осознала, что ей снесут голову. До неё и мысль дойти не успела, что вот сейчас, в этот самый момент — она умрёт. Глаза проследили за стремительным движением чужой руки, а после мрак. Нет головы.       Ужасная... ужасная смерть. Не смогла защитить, не смогла спасти. Ушла в тот мир под плачь собственной дочери. На глазах.       И знала, что следом уйдёт и Сарада.

***

      — Там, — кивком показала она направление в сторону леса, — путь к перерождению.       — Да.       — Возможно ли вернуться?       — Возможно.       Сакура застыла. Сначала не поверила, что услышала верно.       — Правда?       — Правда.       — Где? — нетерпеливо спросила она.       Старик обернулся, показывая большим пальцем себе за спину.       — Там она, — указал он, — дорога назад.       Она проследила за движением, обернулась в ту сторону, замечая огромный сгусток чего-то тёмного, чернилами облепившей край мироздания. Если он здесь был, конечно.       — Кто-то уходил? — задумчиво интересуется Сакура.       — Много кто, — кивнул старик головой.       — Но вы не уходили.       — Так и есть.       — Почему? — хмурит она брови, пытаясь найти подвох.       — Не смог бы, — непринуждённо отвечает он ей.       Молчание.       — А я смогу?       Старик наклонил голову, вглядываясь куда-то вглубь. Если могла, то покрылась бы мурашками. И чего он там постоянно высматривает.       — Сможешь.       — Точно?       — Точно, — благосклонно подтвердил он.       — Что случилось с теми, кто пошёл туда?       — Они не вернулись.       — Исчезли?       Старик пожал плечами.       — Тогда почему говорите, что смогу?       — Потому что знаю, — хмыкнул он.       Сакура недоверчиво вглядывалась в чёрные глаза. Пыталась найти ответы, но там ничего не было. Она не видела. Или он сам не давал разглядеть истину.       — Послушайте, — напряглась она, — я точно знаю, что где-то в этом месте бродит дорогой мне человек, я могу взять его с собой? Такое вообще возможно?       — Не знаю, — потёр старик бороду, — тут невозможно найти родных, — Сакура не стала спрашивать, откуда он это знает, — а вещь этого человека у тебя есть?       — Есть, — быстро отвечает она, вытаскивая из штанов старую мягкую куклу, — но чем она поможет?       — Души любят привязываться, — улыбнулся он, — возьми куклу с собой.       — И всё? — дрогнули её губы.       Старик многозначительно посмотрел на неё. Безмолвно говорит, что услышал слишком много одинаковых вопросов. Чересчур много.       — Тогда я пойду? — обращается она к нему потерянно.       — Иди, — махнул он рукой.       — Если всё получится, то спасибо вам.       — А если нет? — заинтерисованно спрашивает её старик.       Сакура долго обдумывает, жуёт губу.       — Всё-равно спасибо, — делает она глубокий уважительный поклон, — мне уже нечего терять, а наши разговоры меня успокоили.       Старик тепло улыбнулся, разворачиваясь обратно. Ждёт умерших, скорее всего — думает Сакура. Она пытается запомнить его образ, отложить в памяти. И если дорога обратно не превратит её в пыль, то будет вспоминать старика и благодарить. Ах, да, если ничего не забудет.       Нечего терять, повторяет она про себя.       Идёт в сторону чёрного пятна, а потом резко разворачивается.       — Я не знаю вашего имени! — кричит она ему.       Старик продолжает сидеть спиной к ней, снова поднимая руку.       — У меня его нет, обременённая.       Сакура не верит, но ничего больше не спрашивает.       Подходит ближе, ощущая холод. А потом слышит шёпот, прыгающий. То тихий, то громкий. Раздаётся из самой глубины. Въедается, проникает в мозг. Она заставляет себя не слушать. Сжимает куклу крепче, прикладывает к груди. Поближе к сердцу. Там оно должно быть. И будет.       Нечего терять, повторяет Сакура вновь.              И делает шаг вперёд.       Не видит, как следом за ней исчезает старик. Растворяется пеплом, поднимается над верхушками деревьев и пропадает. То была жертва. Жертва доброго сердца.