Часть 2. В ночи

***

      Сакура замерла, рассматривая свою ладонь. Замечает биение на внутренней стороне кисти и тут же тянется другой рукой, чтобы проверить.       Стучит.       Внезапно пугается, когда видит как приподнимается грудь. Отшатывается, ударяясь головой о спинку кровати. И снова замирает, потому что чувствует боль.       Ей было необходимо, чтобы мысль до глупой головы, наконец, дошла — поэтому бьётся ещё раз. Специально.       Чувствует.       Медленно приподнимается, скидывая плед. Делает глубокий вдох. А потом ещё и ещё.       Сакуре кажется, что она больше никогда не сможет надышаться воздухом. Что более смешно, теперь простое поднятие диафрагмы ощущается дискомфортно.       Отвыкла, кажется.       Она проснулась давно. Просто лежала на кровати, не имея смелости открыть глаза. Боялась же, что надежда себя не оправдает, а реальность вновь расставит судьбы по своим местам.       Вот только Сакура здесь. Смотрит на свою старую комнату, наполненную тёплыми и не очень, воспоминаниями. Совсем не так, как было в её последнем пристанище.       Тут всё по другому.       В углах не прячутся черти, а стены не смыкаются, пытаясь раздавить под собой её тело. Конечно, всё это была игра больного воображения, вызванная частично стрессом и частично неудавшимся браком. Ну и многим другим, конечно.       И всё же…       Здесь Сакуре спокойнее.       И за её стеной не спит Саске.       Да, теперь ей стало определённо лучше.       Она вытягивает руки вперёд. Слишком маленькие, не такие, какими Сакура их помнит.       До неё сразу дошло, что она изменилась. То есть, не существовало на земле такого человека, который мог знать о её теле больше, чем сама Сакура.       Да и по комнате стало понятно, что она оказалась далеко не в своём времени. На той стене, вообще, должны были висеть фотографии её больной одержимости.       Но их там нет.       Сакура решает, что никогда и не будет.       Она оборачивается, чтобы сделать осторожный шаг. Была глубокая ночь на дворе, а ей не хотелось разбудить своих родителей.       Во всяком случае, думает она, хотелось бы немного уложить мысли, чтобы суметь увидеть родных и не впасть в истерику. Счастливую истерику.       Она ведь потеряла их на войне. А теперь сможет увидеть… и даже обнять.       Сакура сжимает ткань на груди.       Позже замечает окно и напрягается. Семенит к нему опасливо, словно чего-то остерегается. Подходит ближе, жмурясь.       Боится посмотреть и углядеть в стекле изнанку другого мира, неживого. Мало ли. Та шепчущая чернота тоже была похожа на окно.       Говорит себе не вести себя глупо, поэтому резко распахивает веки.       Быстро замечает там тёмную лапу смерти и отшатывается.       А, черт возьми, это же её рука.       Приглядывается к отражению. У неё всё такие же зелёные глаза и розовые волосы. Но вот человек… человек теперь совсем другой.

***

      — Дорогая, совсем загоняла дочку, — качает головой Кизаши, складывая газету, — смотри какая тихая сидит.       Мебуки возмущённо приподнимает брови, выключая кран и оборачиваясь, чтобы посмотреть в наглое лицо своего мужа.       — Прекращай шутить, — журит его она, — знаешь же, что не было такого.       — Знаю, — улыбается тот тепло, — бесить тебя нравится просто.       — Нравится ему, — кривится она, — ешь давай, остынет.       Потом заминается немного и садится поближе к дочке.       — Ну правда, Сакура, — беспокойно говорит Мебуки, — точно ничего не случилось?       — Нет, мам, — поворачивается к ней дочка, — мне просто нравится слушать ваше переругивание, — пожимает та плечами.       Мебуки по доброму фыркает.       — Нравится ей, — повторяется она вновь, передавая ребёнку столовые приборы.       Сакура дарит ей мягкую улыбку, сжимая под столом старую куклу.

***

      — Осторожнее!       Хмурый мужчина ловит девочку почти у земли. Встряхивает для надёжности, а потом бережно опускает.       Цыкает по взрослому.       — Чего на дорогу то не смотришь, бедовая?       — Задумалась, дяденька, спасибо.       — Да чего уж, — махает он рукой.       Сакура быстро кланяется, а потом выпрямляется и спешит уйти подальше. От людей и шума.       Ей четыре, выяснила она, углубляясь в ближайший лес. Когда листвы стало достаточно, только тогда остановилась. Почесала голову и присела у дерева.       Много о чём нужно было подумать.       Родители сильно обеспокоились, увидев этим утром свою дочь. Не то, чтобы Сакура вытворяла что-то странное, нет, просто вела себя по другому.       Помнила бы ещё какой была в детстве.       Играть роль ребёнка не сложно. Сложно не думать. Вот в чём проблема. А её голова всегда славилась бурной мозговой деятельностью.       Зависла сегодня несколько раз при родных. Те ещё только за сердце не хватались, но потом, конечно, успокоились.       Живая, здоровая, сопли не жует. Ну и хорошо.       Сакура даже обрадовалась, потому что не могла вспомнить какой был словарный запас в её четыре. Родители только умилились, приговаривая, что их кровиночка самая умная и смекалистая.       Это обнадёживало.       Не хотелось играть, строить из себя глупую малышку. Каким-то образом чувствовала, словно этим поведением обманет не других, а себя.       Благо, что родители либо сделали вид, что не заметили. Либо слишком любят, чтобы подумать о чём-то подозрительном.       Думает, что да, любят.       И она ответит им тем же. Ну правда, Сакура их дочка. Не какой-то там самозванец или плохой человек.       Просто Сакура.       Что сорок, что четыре — разницы нет, дочкой была и ею же останется.       Просто немного спокойнее и рассудительнее.       Что, мало таких что ли? Вон, пока шла, каждая бабуля высказалась по поводу гениев из клана Учиха.       Не до этого ей сейчас — отмахнулась Сакура.       Было здесь одно несоответствие. Оно пришло в голову не сразу. Иннер нет. Прям совсем нет. Ничего не шумит, не бурчит злостно в черепной коробке.       Тут и старик вспомнился.       Конечно, думает Сакура. Ничего не могло быть по простому, видимо, цена за жизнь тоже имелась.       Какая только?       Первой догадкой было: душа. Впрочем, это единственное, что пришло в её голову.       У другой личности она была наверное. Да нет, точно была. Разные они были. Как пресловутое чёрное и белое.       Сакура переводит взгляд на куклу. Маленький плюшевый мишка.       А дочка её, получается, тоже без души осталась?       Если бы она продолжила думать в эту сторону, то её сердце наверняка бы остановилось.       Нет, качает головой Сакура.       Она чувствует эту нить. Эфемерную, но тугую. Тянется из груди и продолжает свой путь до госпиталя.       Жива Сарада.       Но что было отдано? Хмурится она вновь.       А потом понимает.       Устало тыкается лбом в колени.       Не знает, как должна себя чувствовать от этой догадки.       Ну старик… ну чёртов старый пень.       Спасибо тебе и прости.