I

«Реми, Несколько вяло я гляжу на наше прошлое с тобою. Хоть и не забуду никогда дом, ставший родным, стены мною крашенные, и посуду граненую, уже не с прежним трепетом я это вспоминаю, скорее, как данность, как что-то, что я не смогу отпустить только лишь в силу хорошей памяти. Заждался я. Не знаю, придешь ли ты еще раз повидать меня. Вяло, потому-что силы иссякли, но я соврал, ты мне все так же дорога!» Глава 1. Горели огни города, открыто и абсолютно без страха показывая даже самых неприметных обитателей. Но каково это — быть одним из них? Из тех, кто с очарованными глазами продают свои товары, тех, кто с яркой улыбкой всеми, дай им их бог, двадцатью пятью зубами, рассказывают о своем детстве, как в оправдание того, что уже успели натворить. Но это лишь собирательный образ. А как раз то, что абсолютно точно — они верили каждому своему слову, наивно полагая, что это избавит их от тревог. Они не способны взять на себя ответственность, тратить свои имеющиеся деньги, планировать будущее и иметь прочие радости взрослой жизни. Но что касается «иных» жителей: жадных, получившим, якобы, сбережения и бизнесы, недобросовестным путем… Презрение читалось в глазах многих «простых» людей, когда они видели их на остановках, защищенных от холода стеклом, или на очередном загруженном посетителями ресторане через панорамные окна. И, как бы несправедливо это не выглядело в глазах честных граждан среднего достатка, оно помогало остальным чувствовать себя счастливее и выше того, что они из себя представляли. Но даже среди жителей коммун рядом с похоронным бюро, а может, кладбищем, ведь, там места намного дешевле, потому что в их мире не принято говорить о конце, были те, кто не был звеном этого осознанно. В маленьком баре на углу пятой улицы планеты без имени, разжигались разговоры, разливалось пиво, и играла живая музыка. За одним железным столиком сидели трое. Пара, сидящая друг с другом своевременно улыбались, неловко переглядывались, и в общем создавали впечатление людей довольно близких. Поодаль расположился мужчина средних лет — в темной жилетке с ярким кофейным пятном на рубашке. На его кругловатом лице, на залитых щеках и скромной бородке не виделось и тени вредности, а светлые глаза его даже казались несколько наивными. Вокруг перемещались софиты разноцветных огней, а руки девушки захватывали черный куб, на гранях которого нарисованы звезды в разном количестве. Заветный бросок, и блондинке вновь попадает шесть звёзд, а в сторону пары кидается очередная монета. — Нет, это какая-то ересь… — пробормотал мужчина, вставая из-за стола. Наконец, мужчина показалась себя раздраженным положением дел, на что парень, сидящий рядом с девушкой, чуть улыбнулся. Потешаясь, он пробормотал, приподнимая руку: — Ну же, да ей просто везет! Девушка переглянулась и добавила: — Может в следующий раз у вас получится, верно, мистер Догинс? Мужчина достал из из-под стола сумку с бумагами и поправил прилизанную челку. Чуть погодя он, набравшись воздуха, сказал: — Я вовсе не «мистер Догинс», и с меня хватит приключений! Покинув лужу снега, которую он оставил от заснеженных сапог, он направился к выходу. Укутавшись в сотни одеяний и пуховую куртку, он еле открыл дверь из-за ветра и вышел из бара. Комната залилась ледяным воздухом. Как только дверь захлопнулась, девушка, расслабившись, начала аккуратно, скорее из-за своей натуры, смеяться. — Мне везёт, Сан! — сказала она, глядя на монеты. «Сан» — его кличка — производная от имени «Саннеус». Но оно ему было столь неприятно, что он просил всех так его не называть. Это довольно забавно: ведь имя Саннеус означает всяческое благоразумие и мудрость, а «Сан» — не существует вовсе, разве что оно созвучно с «Саном» — обозначение человека говорливого и корыстного. Таким он и был. Горбатый нос, гордый стан, а на деле — чепуха в голове! Сан приобнял даму и произнёс: — Кажется, он был столь зол и обижен, что мне даже почудилось, что он просто возьмет все свои деньги назад! Он показал ямочки и взглянул на кубик, а после задал вопрос: — Значит… Парень убрал короткий хвост русых волос за шиворот и стал разглядывать его. Тут глазами, глядящими на найденное сокровище, он заметил небольшой отступ от одной звездочки. От той звезды в противоположной стороне, вставленные мастерами шесть звезд блестели от разноцветных огней… — Да это ювелирная работа! — восторженно воскликнул он. Он глядел на девушку с большим восхищением, что виделось в его приподнятых бровях. — Если засунуть в русло пару крошек, она станет тяжелее! Но, для этого нужны были бы не простые игральные кубики, а очень дорогие… — смущенная, она отвела взгляд,— В кладовой у квартирантки есть всё для таких афер. — После, Реми, явно в шутку, добавила,— Интересно, совпадение ли это… Реми тоже было ненастоящим именем — её звали Рема. Но, говорил Сан: «Реми, так прекрасно звучит!». Сначала, словно рычанием, растягивается первый слог, а потом нежно, пуская игривые нотки, идёт это приглушенное и лишённое ударения «ми»… Он называл девушку так с самого начала их общения. И хоть Реми это поначалу не нравилось, вскоре она привыкла. Она отвернулась от парня к окну. Тут же с ярым гоготом начал лить дождь, и все в помещении презрительно загудели и зафыркали. И неудивительно — вода сулила гололёд и похолодание, а окна после сухой ночи придется очищать ото льда специальной лопаткой. Глядя на возмущенный народ, Реми произнесла: — Нет, ну, а с другой стороны, может это и не так плохо… Она никогда не имела дело с реальной работой, разве что с долгим учением, поэтому для неё этот комментарий казался уместным. И в хорошем настроении она взглянула на Сана серо-фиолетовыми глазами, полными ласки. Парень, ослабив веки и брови, ответил: — Я рад быть здесь, с тобой. — подумав, он добавил, — Потому что я не хочу возвращаться домой… Сегодня закончился сироп, а ты знаешь, как дорого один такой стоит! — он почесал нос, не обращая внимания на выигрыш, будто не делая его использовать. Она улыбнулась, показав чуть выпирающий клык. Казалось, она испытывала ужасное удовольствие от происходящего — настолько рьяно она старалась угодить молодому человеку, насколько сосредоточенной та была. После некоторого времени дождь стих, и пара стала собираться. Реми захватила пальто из искусственной шерсти и стала ждать, пока Сан ответит по телефону отказом на все запланированные в ближайшее время встречи. Он делал это настолько часто, что Реми было интересно, как его не перестали куда-то приглашать. Сан забрал все деньги, кивнул своей девушке и кинул их в мешочек играющей группе. Выйдя из бара, Реми вновь увидела возвышающиеся над городом небоскрёбы, по высоте которых, ставились переходы для быстрого перемещения. Проходя по трущобам, здания которых были будто прикреплены, как маленькие паразиты к прочей архитектуре, она видела вечно повторяющийся силуэт статуи правителя. Он всегда стоял в разных позах, и, по ощущениям, на каждой улице, словно загораживая за собой вечную темноту и голод. На этой планете не имелось деревьев и животных, которые разводились бы не в искусственной среде. А на каждом старом здании еще висел плакат: «За будущим — счастье!»… Их солнце осталось в другой галактике, поэтому переселенцев грела новая звезда — Адпесстрес. Красным пятном она загораживала большую часть неба, целых двадцать восемь часов освещая планеты. Над крышей подъезда висела еле горящая лампочка. Под ее светом виднелась фигура. Подойдя ближе к входной двери, Сан поздоровался с неизвестным. Им оказался сосед Херсесс. Тот облокотился к стене рядом и, кажется, кого-то ждал. Но, увидев знакомые глаза, так как остальная часть лица была закрыта шарфами, он оживился и воскликнул: — Есть работёнка! И вдруг он взялся рукой за горло. Пара не обратила на это внимание, и через время Херсесс продолжил: — Только пройдемте… Он откашлялся и ввёл код на двери. Когда компания зашла в подъезд, парень продолжил: — Мой… друг предложил дело! Сан тут же посмотрел по сторонам, а после отвел парня за плечи подальше от лифта. Тот в свою очередь говорил довольно увлечённо, расспрашивая Херссеса обо всех возможных подробностях, а Реми стояла от них совсем с краю. Наконец, когда парень не смотрел на нее, она показала себя закрытой и не вовлеченной. — В этом замешаны большие деньги. У Сана загорелись глаза. Реми никогда не видела его хоть раз менее авантюрным, а ее, напротив, вполне возможно назвать нравственной — по крайней мере в прошлом. И ныне отголоски тех самых побуждений на мгновения возвращаются к ней и кричат о собственной важности. Но все благородство и возвышенность у нее ассоциируется с чем-то давним, печальным и неуместным, поэтому каждая ее мысль старается отречься от старой нормы. Наматывая кудрявую прядь на палец, она пыталась отвлечься. *** Утро определялось положением Адпесстрес. Струился красный свет, сверху входил в город и пронзал улицы. Небо, освещенное им над силуэтами гор, безостановочно тянуло взгляд к себе, оставляя его там, растворяя в единых линиях. Малахитово-пурпурное сияние заливало своим отблеском окна домов, а нисходящая с бескрайней пустоши тишина отдавала странным чувством тревоги. Однако город шумит голосами под звездами. И неслышный Адпесстрес, поднимаясь, выдает тонкий блеск темного снега. А их коммуна среди прочих домов — это облезлая штукатурка и вечно срывающиеся обои на тонких стенах. Деревянный пол, покрашенный в коричневую краску, высокие окна с решёткой, подсвечивающие вид на бескрайние снега. Она была вечно меняющейся от комнаты к комнате. Да, казалось, коммуна, как и само здание, была живой, вычурной и по-своему колоритной. В таких домах не было нового отопления, поэтому даже в самые суровые температуры люди грелись от чугунных батарей. Но главенствующий атрибут среди скопления незнакомых людей — постоянный ропот. Мало кто задумывался, что через щели тканей чистой одежды на прищепках люди могут по-настоящему полюбить друг друга, а может быть, даже стать настоящей семьей. Так вот, на кухне коммуны царил хаос. Сан пытался сварить кофе. Пожилая хозяйка Глория — найти свой крем для ног в самых неожиданных местах, постоянно загораживая плиту. По коридору бегала маленькая девочка, кричащая, что хочет игрушку из рекламы на телевизоре. Из той же комнаты вышел Херсесс и не успел добежать до двери туалета и ванной, так как его заняла его мать — она закричала Глории, что взяла крем на ночь. Хозяйка, оттолкнув щуплого паренька, встала у входа в санузел в раздражении. Клара часто отличалась нерасторопностью. Это было не из-за того, что та была чересчур фривольная — просто совсем недавно у нее появился новый ребенок, который на момент двух месяцев принес ей лишь недосып. Младенец громко плакал по ночам, не оставляя попыток на глубокий сон, отчего молодой Кларе — уже настолько утратившей силы, казалось, что она никого не выйдет из этого периода жизни, что навсегда продолжить покупать подгузники и детское питание втридорога, что больше не увидит себя такой, какой она была год назад, когда только приехала в коммуну вместе с детьми и мужем. Реми, тем временем, сидела на железном стуле у высоких окон с узорчатой тюлью у горящего светильника и пыталась инструментом поддеть фигурку маленькой звездочки. Увлеченная, она и не заметила, как шум немного стих, а Сан, проснувшийся мгновенье назад, спросил ее чуть вяло: — Как спалось? — Бывало и лучше… — ответила она после небольшой паузы. Девушка глубоко вздохнула и поправила кудрявую прядь. Сан показал улыбку, и, выливая последние остатки сиропа, продолжил: — Я как никогда понял это! Реми посмотрела на его затылок, не изменившись в лице. Последнее всегда выражало спокойствие и даже серьёзность через практически опущенные веки. Но её взор всегда украшался ниткой, бликом чего-то неощутимого и трудно объяснимого — то ли интереса и жажды знаний, а, может, в ней играла нотка наивности и вкрапинки детской искренности и непонимания настоящего порядка вещей. — Я тогда думала о моём прошлом доме, — лик девушки омрачился, — Зная маму, я думала, что не буду вспоминать о ней именно с этими чувствами. Но… — прозвучала короткая пауза, и Сан оглянулся. Ему показалось, что она немного приуныла. — Да ладно, у всех нас бывают тяжелые времена. — проговорил он, пытаясь поддержать девушку. Двинувшись к столу, поставил Реми кофе, пока она продолжала: — Я скучаю по ней, по дому, по родной еде и нашему маленькому городку… Несмотря на явную обиду и злость, которая должна была выделяться в голосе, по Реми, ее тембру и отсутствии жестикуляции это было почти так же неясно, как и монотонная речь работающего во вторую смену продавца. Юноша уставил свой взор на медленно исчезающую пену кофе в своём стакане. — Ты редко выходила из коммуны, когда мы приехали. За это время я прошёл так много мест в столице. Настолько много, что сейчас меня не покидает чувство, будто я везде уже был… Девушка перебила парня, оставив инструмент: — Оно у меня тоже есть. Я… я везде вижу её халат и коллекцию шарфов, — девушка взглянула на вид из окна, — а каждый встреченный мною предмет не вызывает удивления, потому что отводит меня к ней… Несколько неожиданно на кухню зашла Глория: пожилая женщина в кашемировом платье с короткой стрижкой. Ее настроение всегда было как маятник и ходило от одной крайности к другой — ее всегда было слишком много. Это касалось и безликих аксессуаров, и дел на день, и слов, сказанных невпопад. Когда она находилась дома, то, как будто всегда где-то рядом. Она была и переменчиво строгой, и ласковой, и, собственно говоря, абсолютно разной день ото дня. Казалось, она не могла определиться, кем ей быть особенно приятно. Парень, не ответив на сказанное, глотнул напиток и встал с табурета. Также внезапно он пошел к их комнате и забрал галстук и, подходя ближе к Реми, попросил было помочь его завязать. — Наконец-то, эта дрянная девчонка… Ох! Я слышу запах успеха! — произнесла Глория. Женщина подошла к Сану, принюхиваясь. Юноша стремительно продвигался против нее к своей девушке. Пока Реми завязывала галстук, он поднял уголки губ и ответил: — Папин одеколон. Украл его у матери перед уходом. Глори тотчас же нахмурилась и напрягла бровные мышцы, обвитые парой волосинок. Сдернув с себя очки, она обратилась к Реми: — Вот сейчас каждый невоспитанный едет из закромов в столицу. И вот знаю я, чем вы тут зарабатываете. И молодёжь эта взглянет на себе подобных и подумает, что раз Сану всё можно, то и им тоже! Пока Реми думала, что ответить, Сан сделал это за нее, широко раскрыв рот: — Наверное, можно, потому что я такой один! Реми затянула галстук, подняв голову, чтобы взглянуть на его лицо в этот момент. Казалось, будто он светился, когда показывал себя: — Да ты Аполлон! Парень кивнул девушке и попросил её собираться. В недоумении Реми хотела задаться вопросом — но не могла, он двинулся в коридор собирать свою почтальонку и ничего не ответил. Глори же вразумила, что это от незнания. Она в раздражении убирала недопитый кофе, оставив его рядом с двумя плитами разной степени загрязнения. — На моей планете чтят даже самую древнюю историю, а у вас от нее лишь названия лекарств да станций метро! Совсем ничего не уважаете! — Я просто ем, что дают! Сан хотел продолжить, но квартирантка тут же воскликнула: — Да ладно, ты вроде собирался! — Ну и Бог с вами, у меня всё равно много дел! — выкрикнул он в ответ. Парень наощупь сел на маленький диванчик в открытом продолговатом коридоре. От желания порыться в чужих сумках остановила кромешная темнота — лампочка перегорела, а собрать деньги вместе пока не смогли. Реми, тем временем, нацепила второпях пару кофточек, и, забрав ключ на подоконнике, заперла их общую комнату и двинулась в ванную почистить зубы. Перед её взором Херсесс вышел из санузла. Он не обратил на неё никакого внимания, сразу подойдя к Сану за каким-то делом. Зайдя в комнату, девушка заметила на одной стороне двери знакомое расписание уборки и кучу бумажек с жалобами и предложениями. Пройдя к раковине с кучей разных средств, Реми сразу отметила неладное-их общее мыло кто-то взял. Под звуки стекающей быстрой струей воды она открыла штору. — Что же ты! Это оказалась мама Херсесса. — Я не за тобой. Мне интересно лишь мыло, которым ты пользуешься. Реми старалась не смотреть на неё, но белым пятном в боковом взоре девушка видела крупный пластырь. Она в мгновение отошла от женщины, закрыв штору. Девушка всегда старательно вычищала руки. Она не знала, с какой целью это делает, но это, тем не менее, помогало ей быть спокойнее. Сделав свои дела и выходя из комнаты, Реми произнесла, адресуя к матери Херсесса: — Пора привыкать. И девушка быстро оделась и вместе с Саном вышла из коммуны. *** Сейчас тянулись перед ними те пустынные улицы, которые даже и днем не так веселы, и, тем более, рано утром. Они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже, пошли маленькие домишки, заборы и нигде ни души. Сверкал только один снег по улицам, да печально чернели с закрытыми ставнями парадные. Всё же, есть и такое наслажденье — брести по пустым улицам наугад. Пара проходила по дебрям чужого города, жизни, но, несмотря на это, были готовы быть горящей лампой в сумраке бесчувствия и тишины… наступая на рыхлый снег асфальта или на гололёд рядом мимо десятой улицы, что рядом с синей веткой, они наткнулись на базар под крышей; красный свет превратился в большую тень под ним, и заменился первый на холодный и безликий. Сан без промедления решил зайти, а Реми лишь безвольно поддакнула его зову. Вокруг полок, заполненных абсолютно не связанных между собой вещами, стояли, потирая глаза, старики и неравнодушные. Среди барахла Реми, которую ныне не интересовало происходящее, зацепило колье, которое лежало с другими украшениями на красном покрывале. И, очарованная, она обратилась к Сану. Он ответил что-то наподобие: «Для тебя я куплю всё». — Почем? — поинтересовался Сан, показав пальцем на колье бижутерного сплава. — Десять. — Вяло ответила молодая девушка в балаклаве. Парень изумился. Он глядел то на девушку, то на колье. И, казалось, успокоился, но потом снова воскликнул: — Да вы что! На украшение падал холодный свет, создавая блеск окрашенному металлу. Бегая глазами, Сан предложил: — Шесть. — Сан! — тут же возразила Реми, -это просто стекляшка, успокойся. — Я не торгуюсь! — продолжила кассирша. Он покачал указательным пальцем с насмешливо улыбающимся взглядом. — А вы умелая! Ну уж! Сан театрально отвернулся. Вдруг из товарного ряда показалась бабушка. Решительной походкой она подошла к Сану и, словно обращаясь к родному сыну, нежно, но тараторя, дала в руку сумку и попросила: — Извини, дорогой, подержи на секунду! — проронила низенькая женщина, покидая троицу. От досады Сан, вероятно, тотчас же крикнул что-то невнятное вслед, задвигал руками и не нашёл бы себе места. Но всё-таки в нём была капля сдержанности, наученная шалостями. — Без проблем, — произнес вслед Сан, уважительно полуулыбаясь. На ее еле бегло заметных за тканью щеках, скулах и бровях было видно легкое смятение и злость. Ее шаг превратился в грозный, и она скрылась за дверью «только для рабочих». Спустя короткую паузу провожающих взглядов, кассирша, тяжело вздохнув, наконец сказала: — Ладно, семь. Но это точка! — По рукам! — повернулся к девушке парень, показывая ямочки. *** В переполненном вагоне с каждой станцией становилось теснее. Реми и Сан сидели рядом. Мороз сменился духотой, а мужчин и женщин успокаивал умиротворяющий звон рельсов. Цикличный и ненавязчивый, он клонил поддатых ко сну пассажиров. Уже никому не было дела до того, что к их плечам склонили головы незнакомцы, а машинисты давно ушли после изобретения беспилотных поездов. Их прошлые водители теперь сидели среди них, но из-за резкости события — уже без гроша в кармане… В тишине шёпотом разразился диалог: — Какой же ты мелочный… Разве нельзя было взять за начальную цену? — Девушка презрительно спросила Сана, — Да и к тому же на мне экономишь! — Милая, ты не понимаешь! Я всегда возьму за полцены, если это возможно. По её глазам было понятно — она довольна мягкотелая! Я понял… понял, что если на неё надавить… — В тебе нет уважения! — перебила Реми. — Правда? — И чувств никаких нет, ни романтики, ни благородства! — Ну, как же… Какая глупость!.. Тогда радуйся тому, что имеется! Девушка отвернулась. Он задумчиво посмотрел вверх. Казалось, из его уст сейчас пролетит еще более интересное объяснение, но Реми ослабила попытку с твердой интонацией: — Довольно, я просто была слишком терпима. Я совсем от стыда позабыла, что последний выбор всегда за мной. Сан поднял брови, положил руки на ноги и всматривался в мужчину напротив. Спустя время он вновь задал вопрос, повернувшись к девушке: — Так, что ты хотела провернуть с этим игральным кубиком? Давай же, эти богачи не любят оставаться наедине с собой! Да-да, и причина именно в том, как завещал мой преподаватель, что, оставаясь со своим «я», они попросту видят себя без плаща эгоизма и пороков… И под ним, знаешь, глубоко скрывается ужасный стыд! Точно. Мы никогда такого не поймём!.. — Конечно. Только я не имею понятия, куда пойти, — ответила Реми. — Ах, да! Я знаю бар на углу пятой улицы. — Отлично. Сан воодушевленно продолжил: — А знаешь, почему там сегодня останавливается больше людей? — Я слышала, что в это время автобусы едут менее часто. То ли конец месяца, экономят, то ли рейд ещё какой… Точно! Пока ждут, засиживаются там… И разговор двинулся к обыденным и бытовым вещам. Пока на одной из станций все вышли из вагона, оставив, будто специально для особо восприимчивых людей, барсетку. Сан взглянул на Реми, и она кивнула ему в ответ. Надо же — подвернулась прекрасная возможность еще раз доказать самой себе, что она изменилась. Реми потянула ногой опрокинутую сумочку. — Посмотри на удостоверение личности. — спокойно произнёс Сан. — Урсула. — Какое имя! Реми положила голову ему на плечо. — Не отдавай сумку даром. А мы сегодня гульнем за свой счёт! Пока пара улыбалась друг-другу, к ним подошел какой-то человек. Шаги его были увесистыми, и к тому моменту, как он сумел подойти к ним впритык, они сидели ровно, вглядываясь в его незнакомые черты лица неприлично долго. Послышалось что-то вроде «осторожно, двери скоро закроются.», пока в вагон заходило куча народу. Они заполняли пространство, и мужчина начал теряться в их силуэтах. —Будьте поосторожнее, хулиганы, — еле слышно произнес он и тотчас вышел из вагона. Все произошло слишком быстро. Несмотря на сказанное, парень велел девушке оставить сумку. *** Они пришли домой к четверти часа. В это время весь их крошечный мир вновь переходит в стадию гула за окнами. Казалось, в городе невозможно уснуть — то кто-нибудь начнёт петь поодаль твоих оконцев, то софиты коснутся закрытых глаз большой кляксой. Но, разумеется, живя тут уже за месяц, можно перебить шум на улице разговорами о новых бытовых мечтах: о повышении на работе или о долгожданной акции в любимом магазине, походах в кино с друзьями. Иногда мысль заходила дальше планеты: думаешь о живом, выросшем на солнышке деревце, о море, закрывающим горизонт, о поле, засеянными, точно крупными жуками, цветами. Зарево закатов проносятся свежестью травки и скошенного сена, а может доходит проблесками через бетонные здания. Но всё равно-никогда тебе не было так хорошо… Реми заметила горящий свет у приоткрытой двери в комнату Клары. Проходя за Саном в спальню, перед девушкой встала следующая картина: Клара, сидя на корточках, покачиваясь, мыла дочку или просто мочила девочку в маленькой ванночке. Малыш на сей раз лежал тихо в импровизированной детской кроватке. Глаза, будто угольки, разглядывали распущенные волосы, шарились по прядям. Женщина чувствовала себя плохо — когда Клара подолгу сидела, точно окаменевшая, дочка справлялась сама, а после поглаживала маму по уже успевшим намокнуть от пота волосам. Жгут надавил на спину Реми, охватывая горло и ноги. Сан дошёл до комнаты и отпустил её. Быстро повернувшись, она еще некоторое время молча разглядывала пачки документов на полу, подушечки у кроватей. И наконец собралась с силами, чтобы войти. Клара никак не отреагировала, лишь обессиленно опустила руки. Заметив полотенце на стуле, Реми схватила его и завернула девочку. Она заулыбалась по-детски, показывая место выпавшего зубика и, поцеловав маму в щеку, легла на родительскую постель. — Ты сможешь мне помочь?.. —Спросила Клара, жадно выхватывая воздух для нового слова. Хотя сам голос её был звучен, высок. Если бы на ней не лежала та ноша, которую она выдерживает сейчас, она бы не утратила часть нот чистого и обволакивающего девичьего голоса. Реми не ответила. А Клара продолжила, держась полной рукой за блондинистые волосы, также лаская их то ли от нервности, то ли от приятного оставшегося запаха детских ручек. —Его надо обработать. Реми села на краешек кровати рядом, а Клара приподняла майку и приспустила брюки. Реми сняла медицинский пластырь и почувствовала неприятный запах; шрам был где-то немного влажным, где-то-покрытой тоненькой корочкой. Кожа, будто свинцом покрывала окружность мелкими раздражениями. Сердцевина была бордовая, яркая. Клара взглядом показала на мазь и бинты. По ходу она что-то бубнила. Плакала изредка; слышны были короткие всхлипы, но быстро прекращались. Говорила про неверного мужа, про неблагодарного сына. Измученная, она лежала пару минут после конца. Может, все и вправду искренне не понимали, почему ей так тяжело… «Отчего же, — думали они, — чернеет у неё под глазами, и морщинки очерчивают яркие линии у крыльев носа и лба. Губы потрескались, а около очей возможно разглядеть разноцветные венки?». И ответ лежал на такой ощутимой поверхности, что Реми разрешила себе нежно погладить её по плечу. Кажется, ей стало немного лучше. Она укрылась одеялом и проникновенно тем самым миловидным голосом прошептала: — Спокойной ночи, — своей дочери, — И, большое спасибо, — Реми. Девушка вышла из комнаты чересчур испуганная. Она опасалась, что успела потерять частичку прошлой себя. Прерывисто дыша, она ненароком улыбнулась. Она нервно поправила прическу, глубоко вздохнула и направилась в комнату, перейдя к внутреннему восторгу — кажется, та она еще здесь.