II

Сквозь маленькое оконце просачивался багровый свет, и сама комната казалась едва отчетливой. Пахло сыростью, как в мрачных подвалах, а по стенам стекали капли. Спустя месяцы среди постоянных голосов, Реми начала вставать наравне с Саном; тот по утрам шагал по коридору, над чем то раздумывая… Читателям показалось бы, что на планете вечные сумерки, отчего лишь зарево рассветов или закатов бушевали людей к жизни, заставляли мечтать и молиться. Ведь с утром люди живут. Живут, и слышатся вихрем. И между тем видно, как они цепляются за жизнь, как она им нужна. Ведь она юна, мила. Хоть и отличалась от той, чем являлась секунду назад. И ведь, как это бывает иначе у других! Как их унылые и однообразные фантазии проходят одни за другими, а сердце трепещет от безветренного дня, хотя каждый уважающий себя житель планеты без имени нуждается в тепле… И фантазии, оттого, что черствые, истощаются и угасают в вечном ожидании счастья. Они ограничиваются простотой желаний, но для каждого мечтателя это губительно. Сан был окутан тенью, однако даже так можно вглядеться в его грубые брови и круглые глаза. А горбинка на носу придавала невиданную никем из живущих в коммуне статность. Он присел в ширину ванны, подложив одну ногу к телу, пока в самой ванной сидела Реми. На ней было ожерелье, купленное днем ранее. Она была ближе к окошку, и её глаза блестели, как два больших аметиста. Парень рассматривал ее кудри, доходя до корней пальцами. — Такая нелепица: дома полно крыс, а стоящей внимания еды совсем нет! — ворчал под нос Сан. — Это так только на наших полках. Были бы у тебя хорошие отношения с хозяйкой, возможно, она бы купила тебе что-нибудь из жалости. — ответила Реми. Через короткую паузу, она продолжила: — Почему же вышло, что у вас с Глори такие отношения? — Да ты что! Рассказывай! У нас всё было хорошо. Да только, говорит, я, новый мужчина, ленивый слишком, ничем не занимаюсь. Как пожила со мной неделю-две, так сразу и отстала. А тебя она отчего-то любит, непонятно почему. — Я не сказала ей ничего плохого. Может даже не говорила ничего вовсе. И вероятно, ей попросту меня жаль. Справедливо. Реми с интересом продолжила, пока Сан массировал ее пенистые волосы. — Если ты новый, то был и старый? — Да, и бубнил он поменьше моего. Правда, и языком едва ворочал. Старик был. Немой, слепой, глухой и хромой, так что когда совсем невтерпеж стало уйти на свет иной — так и умер. А ей новые жильцы нужны, ведь без них никак. Единственные совсем деньги. — Наверное, они жили в согласии. А не рассказывала, почему единственные? Она же не наша, откуда хоть прилетела? — Да у нас всех имена мудреные, что же. А так знаю только, что единственные, больше не говорила... — Учитывая, что она недолюбливает Клару, похоже, у неё не было детей... — А как Клара? Девушка ответила еще менее сдержанно. — В глазах у нас совсем мутно, стоило поддерживать её! То муж ее, то этот Херсесс — ни один даже внимания не обращает! Да, муж всегда «дочь» да «дочь», а про жену — ни слова! Реми посмотрела на воду и поджала колени. Её очень тронула вчерашняя ночь. Взгляд этой нежной, худенькой женщины, напоминал сам ад. По крайней мере тот, о котором рассказывали в католических церквях. Хотя из католического там сейчас же мало. Ведь ад ныне — пустота. И не высоток, музыки, поэзии, преступности, хохота и плача… Придумали, значится, под новую моду — что сейчас страшнее, пугающее. Но и не сказать, что ошиблись; все боятся ада. Все боятся тишины не бьющихся сердец, боятся, что больше не откроют глаза. А если и смогут —толку? В аду нет шансов на жизнь, какой бы она для тебя не была. И Сан не ответил сразу. Даже маргиналы были подвластны религии. Страшились, но правила, конечно, не соблюдали. Так и живёшь, ожидая конца. — А я-то тем более. Но, ладно уж, я хотя бы не глумился над ней. Постараюсь. И не только потому, что ты этого хочешь, а из-за того, что я не такой уж и дурной! — отдернул от раздумий Сан. Реми сполоснула волосы, а после заговорила: — Здорово, что хоть я тебя люблю! Она повернулась к нему, а он широко улыбнулся, глаза его заблестели, а сам он стал похож на совсем глупенького, но от того искреннего мальчонку. — Я хорошо сплю, потому что знаю, что ты спишь ближе к краю, и, если что, я упаду-то на тебя. Реми в присущей ей манере засмеялась. Сан опустился ближе к ванночке, из футболки стали видны мелкие гематомы и "Морозки". Он чуть было поцеловал её, как она закрыла его губы ладошками. — Ты хорошо проверил мою голову на вшей? — Конечно. — Сан показал ямочки и отодвинул ее ручку. — Говори, лодырь! Сан приподнял уголки рта и поджал губы. — Понял!

***

К десяти часам все жители коммуны собрались за маленьким столом. Глори раскрыла свою любимую шторку и включила торшер. Эта комната давно знакома Реми и Сану. Именно в ней буйствовало действие и бушевали голоса в брани. За исключением, разве что летних проблесков, которые заставляли обитателей выходить на улицу и радоваться благоверным нулем. На кухне, кажется, было все. Как-никак, общая комната. Над головами висело белье, капая вниз, и хлам по углам стоял разнообразный. И здесь же готовили еду и встречали редких гостей. Но на сей раз — неведомая тишина. Даже маленькая Иоанна на коленях у матери сидела смирно; все замерли в ожидании. И лишь Арес — глава семьи Гомес, спокойно сидел на собственном стуле, покуривая сигару. Человеком он был недалеким, но с большим самомнением. Он называл себя наставником, учителем для отпрысков и ожидал соответствующего отношения. Страдал алкоголизмом; щеки даже в помещениях были покрыты румянцем. Пара седых волосинок обрамляло круглое лицо. Видимо, благодаря забавному виду и не внушающей страх полной физиономии, он и притягивал к себе странных людей, которых так боялась вся семья. — Н-напрягли задницы, а бестолку — он не придет! — голос совсем хриплый. — А что же? У нас дверь хлипкая, и лестница к окнам! — тихо произнесла женушка. После сказанного она поерзала на стуле и поджала к шее голову, будто чего-то остерегаясь. — Если бы была хлипкая, то замерзли бы без промедления! — перебила хозяйка. — А-а что же вы за свой д-дом то держитесь? Сами купили, дай бог, пять лет назад, и-и что теперь? —произнес Арес, — А ведь-какое, всё-таки, имечко! — Помолчал бы. Авось ума прибавиться. Глория была хмурее. Вздыхала тяжело и постоянно. Глаза закатывала. С трудом делала утренние дела — путалась. Особенно это заметно, когда Арес рядом. Чуть было он открывает рот, как она тотчас настроена на язвительные комментарии. Она постукивала пальцами и перебивками хмурого взгляда смотрела на Ареса. На остальных жильцов глядела намного более спокойным взором, который изредка казался даже жалостливым. Глава семейства повернулся сначала к Херсессу, и когда тот тем же ему не ответил, взгляд пал на Сана. — К-как только я починил дверь в умывальную, так сразу сидим там по два часа, да ещё и со своей подружкой! Сказала б-бы хотя бы раз что-нибудь внятное, а, дорогая? Реми перевела взгляд на искусственные растения на подоконнике. — Сдайте деньги. — вновь перебила Глори, оставив на столе коробку от печенья. Обратив внимание на Реми, Сан скрестил руки. Прижавшись головой к стенке под дрожащий свет люстры, он шепнул в сторону коридора: — Да займись ты делом!.. — У-уж как смогу! — тотчас возразил Арес, пошмыгав носом. — В-вот бывает, воспитываешь своих двух детей, жену свою! А тут ещё и младшие! Лицо Клары искривилось от надоевшего мужа. Она потянулась к нему, прижав ребёнка к груди, и шепотом попросила остановиться. Арес взглянул в сторону Клары, и видно было, как тот задумался на секунду — словно впервые видел, как жена что-то просит от него. Но он практически сразу очнулся, продолжив: — Неблагодарные! Мужчина огляделся: Клара достала пару золотых, вслед за ней и Сан. В тишине Глория открыла замочек кастрюли с макаронами. — А мне, например, не очень нравится, что мне в домофон звонят редко, да и лишь единожды. Аресу же аж по три звонка каждую ночь, а сдаём мы одинаково! — начала жаловаться она. — Так сделайте себе три раза. Повесьте вот, на доску информации. Что же вы - я же отдыхаю! У меня пособие по безработице! — отвечал он, облокачиваясь на спинку стула, на котором висела куртка. — Не знаю, как тебе это удается. —спокойно произнесла Глория. Она четко знала, что идти на проверку ему через неделю, а он все ломает голову, как обдурить комиссию на этот раз. — Сан, сходи вот, на деньги эти лампу в коридор купи. Сан замер, а Глория продолжила: — Последний шанс тебе даю. Реми правду глаголит: пора бы тебе поиметь моё уважение. Тон женщины переменился на мягкий и нежный. Тонкие стены. Сан встал со стола, аккуратно пройдя через народ, и стал собираться.

***

Взяв с собой ключи, парень открыл входную дверь. Тут же он увидел у порога мужчину средних лет. То было ясно по широким плечам и зажиточной позе, меняющуюся на вытянутый подбородок и ровную осанку. Мужик посмотрел на парня сверху, а когда дошёл до низа, хихикнул. Сан позвал Глорию, и пройдя боком через мужчину, ощутив морозец и примесью спирта, вышел из старого дома, достигнув парадных колонн. Глория, сбавив огонь, приказала Реми взглядом следить за едой, а сама пошла встречать гостя. Сам он почтительно, не открывая дверь нараспашку, вглядывался в длинный коридор и закрытые двери. Как только Глори встала перед ним во всей своей утренней красе, он задал ей вопрос: — Арес Гомес дома? С шумом открылось окно, и из дальней двери послышался ветер, доходящий к ногам. Окно закрылось, но потом распахнулось снова. Видимо, Арес захватил куртку. Глория предпочла не отвечать на вопрос и закатила глаза, закрыв перед носом, спрятанным за шарфом, дверь. Слышно было, как тот мужик куда-то побежал, и вскоре догнал Ареса на лестничной площадке. Вскоре из дома вышел и Херсесс, и женщины остались дома одни.

***

Сан двигался с улыбкой, поскальзываясь на льду от вчерашнего дождя. По ходу он кивал и махал знакомым прохожим, но как только достигал богатых районов, не знал, куда девать руки. Ранее мужчина путешествовал без всякой цели и останавливался везде, где ему нравилось. И как только у него появлялось желание увидеть новые лица. Сана занимали исключительно люди; он ненавидел любопытные памятники, а один вид бесполезных выставок возбуждал в нём приливы злобы и скверности. Но лица... Лица живые, речи, смех и движения — это то, без чего он бы не смог прожить ни дня. Однако те не отвечали ему тем же, они не обращали на него всякого внимания. От несправедливости он зашел покурить в одну из курительных комнат — разбросанные по городу стеклянные каморки, в которых было не так холодно. Сану пришлось выждать время, когда в одной из них будет меньше двух человек. Он зашел в комнату к незнакомому мужчине, одетому в богатые естественные меха. Юноша протиснулся и практически встал впритык к его грудным кармашками, хотя сам незнакомец был не высок. Мужчина замешкался, выискивая сигару. Ничего не найдя, мужчина обратился к Сану: — Дашь? — Конечно. Огонь зажигалки тускло вспыхнул в салоне. Надо же — курение сближает. И не только в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Именно со вспышкой огнива люди показывали свою терпимость и дружелюбие, а когда сигары касаются кончиками, то является и высшей формой всяких чувств, которые можно показать. — Почему куришь? — спросил с интересом молодой человек. — Все курят. — ответил Сан. — А почему в разноцветных башмаках гуляешь? — спросил он снова, взглянув вниз. — Надо же, как раз дома такие! — ответил он с искренней радостью после столь обычного замечания. Вслед за маленькой паузой, Сан продолжил: — А что же вы, молодой человек, со мной так общаетесь? — А не должен? Обязан поливать тебя грязью, клеймить? — задал встречный вопрос мужчина. — Гнетущее проклятие бедности... — сказал под нос Сан. — Скорее, это нравственный рак. - возразил мужчина, пуская пар. Спустя некоторое время он стал развивать мысль: — Он гложет сердце благородного человеческого существа, делая его завистливыми. Но, как мы знаем, рак появляется не по собственной воле. Окончил её он с поэтичностью. Рядом с мужчиной можно было почувствовать благородство и гордость, что Сан совсем не ощущал. — Не стоит, я тот ещё грешник. И совсем не потому, что болею, страдаю, а из-за того, что захотел. — Не отставая от планки образованности и пафосности ответил Сан, хихикая. — Дело твое. — ответил в заключении мужчина. Длительная тишина. Сан резко переменился, желая поделиться со всем, что его волновало. — Я жил в бедности с самого детства. Еще тогда узнал, что такое голод. Узнал о грызущей боли, об оцепенении, о болезненной слабости. Наверное, именно в то время я стал ненавидеть тех, у кого этого нет. Мужчина спокойно слушал юношу. — Наверное, это достаточно страшно для тех, кто по несчастью день ото дня готовился к ним. Но гораздо хуже получить тот ужас неожиданно, а что еще трагичнее — привыкнуть к нему. Хотя, даже сейчас, когда я имею пару грошей - я не коплю их. Трачу на обувь, галстуки, даю прохожим… —произносил он с неведомой раньше горестью. И закурил снова. — Где ты учился? — В университете имени Геоцинта. — Зайди на днях на кафедру. Они могут что-то предложить. Как мне, к примеру... Если, конечно, подумаешь о хорошем будущем. И разумеется, придется стать еще терпимее ко всему или алчнее. Ведь больше денег — больше возможностей. Ты умный парень, жаль лишь, что это не означает, что ты будешь совершать умные поступки. Он бросил сигарету в набитую урну и с трудом вышел. Сан остался один.

***

Хотя время на то и есть, чтобы еще побыть ребенком? Время, чтобы бежать без оглядки, воровать апельсины, рисовать, проводя пальцем по снегу на окнах машин, и от ртов нитками сшитыми слышать слова «Спокойной ночи»… Лежать на снегу, видеть чудо в любом пустяке… И как будто мы решили, что эти моменты одни на всю жизнь. И будучи взрослым такое позволить себе никак нельзя. Хотя, возможно, чем дальше ты уезжаешь от родных пейзажей, и небо становится не в сахарной вате, а в дымке работающих заводов, тем реже ты слышишь нравоучения. Никто не ловит тебя, не ищет, придумывая, о чем будет кричать тебе на сей раз. И чем больше ты привыкаешь, тем пуще живучие птицы поют менее странно. И супы в столовых кажутся даже вкусными, хотя приготовлены совсем не рукой матери. Деревья на плантациях растут уже не как-то неестественно, изогнуто. Алкоголь не вызывает отвращения и заветного «фу!» , и раскуривают даже в залах суда… Думается, как раз адаптация и способность к привыканию один из самых важных навыков, но оттого - самый опасный и губительный. И мир кажется таким однобоким, серым. Ты вливаешься в работу в офисе, носишь галстуки и чистишь обувь. С женой ругаешься… И обещал себе, что не станешь «взрослым», не станешь таким, как остальные. Осознание приходит, когда устаешь чистить зубы, стричь ногти, ухаживать за прической каждый день. Может, мы боимся этого? И вероятно, уставшие жители, что хотят разнообразия, просто не понимают или понимать не хотят того, что их отчитает не соседская бабушка, а мужчина в погонах. И не просто отчитает, а застегнет твою жизнь в тугой ремень. — Ну уж. Зачем клеветать на себя? Будто и вы никогда не были молоды, будто в вас никогда не играла, не дрожала, не кипела сила жизни? — с интересом спросила Реми, касаясь прошлых изречений о Сане Глорией во время утреннего завтрака. Тот начался сразу после входа Сана. Они все еще втроём сидели за столом, пока Иоанна приглядывала за сестрой. Женщины попивали чай. — В это время я сидела у окошка дома, принадлежащему моему мужу. — ответила Глория, сделав глоток. — Надо же! И сколько же тогда вам было? — Клара сказала это намного оживленнее, чем обычно. — Чуть девятнадцать! — ответила Глори с раздражением и неприязнью то ли к Кларе, то ли к мужу, — я даже не знала, что значит “погулять”. Девушки продолжали внимательно слушать ее. В один момент щеки хозяйки порозовели. — Но это не значит, что муж мой был дьяволом. Хотя разве что сейчас я могу сказать, что тот мог перенять некоторые качества мужчины-собственника. Но я была влюблена в него. Женщина помешивала чай ложкой. Сейчас, казалось, она занимала почти столько же места, сколько занимала бы вода в блюдце. Настолько, что девушкам стало не хватать её яркого голоса, который стал совсем тихим и робким. — Он обеспечивал меня и дарил подарки. Покупал комнатные растения. Муж знал, что я не люблю букеты. И жаль только, что у вас это так дорого и ненадежно… Он любил целовать меня в лоб так, словно я его дочь; я была совсем маленькой. Поэтому и речь о детях не шла, а я бы все равно не смогла… — Почему же? — Клара навострила уши. — Да нервная была совсем. Постоянно надумывала себе всё подряд. Но это я себе так объясняла. — женщина заулыбалась, — Сейчас, наверное, мало что поменялось! В общем, врач говорил, что плод не прижился бы. Возникла пауза. Глория призадумалась, глядя вдаль. — И мужчина твой, Клара, постоянно о нём напоминает. В сравнении с ним, кажется, что мой муж и вправду был молодцом. Клара проигнорировала эти слова. — «Вот как». — про себя произнесла Реми. — А что же с ним стало? — То же, что происходит со всеми в старости. — ответила очень тихо Глори, — Я не работала, поэтому пенсии у меня не будет, а на моей планете жить совсем дорого. Но мне достался его дом, однако, жить в нем я не могла в одиночестве. Потому и продала… Я знаю, что больше не смогу вернуться в свой родной город... Никто не знал, что вставить. Поэтому, хозяйка, вздохнув, закончила: — Ну ладно, что это я. Разболталась совсем. Пойду белье поставлю. Реми помогала Кларе с детьми. Это было для неё настоящей пыткой, однако та понимала цену своего поступка. Вскоре с лампочкой пришел и Сан. Глория отблагодарила его, и кажется спустя один разговор они всё-таки нашли общий язык. Однако, после этого юноша снова оставил Реми.

***

С полудня и до полуночи шёл дождь. Капли неумолимо стучали по крыше. Во дворе был лёд, туман и чёрная мгла, в которой тусклыми расплывчатыми пятнами светились окна заброшенного дома. В это здание Сан зашел впервые. Хотя покоцанный гранит, обшарпанные стены, запахи и кривые формы вызывали скорее чувство дежавю, нежели мелкое волнение и неприязнь. Парень был не один. Вскоре в комнатку с шатким столом и парой стульев, оставленными другими людьми, зашёл третий мужчина. Было прохладно, поэтому он явился в кожаной куртке, из которой виднелись меха. И в больших сапогах с узорами, в маске, закрывающую часть лица. Он придвинулся совсем близко, отчего Херсесс попятился. Сану “новое дело” казалось совсем не таким. Тот думал, как все они вновь будут смеяться совсем исподлобья над богачами, сидя с ними за одним столом. Будут их советчиками, банкирами, душевными врачами… И станут медленно кивать на каждое их слово, лишь бы поесть за их счёт. А в фольгу сунут пару кусочков для семьи. Хотя даже это ему бы не понравилось. После встречи с тем курильщиком, Сан не хотело относиться к людям предвзято. Напротив, он мечтал попасть в их ряды и зарабатывать честным путем. Манящее желание сразило прошлые устои наповал, однако отнюдь не скажешь, что они были тверды и имели грубые корни. Он уходил от места в одиночку, не представляя в голове ничего, кроме произошедшего: Тогда...

***

Мужчина начал разговор баритоном, который, на удивление, не показался хоть сколько леденящим кровь. — Для начала, ребята, вам стоит успокоиться. — он взглянул на Херссеса, который старался не показывать волнения, — Тут не будет чего-то опасного, потому платить я много не буду, учтите. — произнес он, а после начал тяжело кашлять. Херсесс был уверен, что для мужика мало — это как сокровище для него самого. Юношам ответить было нечего, поэтому он продолжил: — Один из вас, кто активнее и общительнее, тот будет знакомиться с людьми. Неважно, какого они будут достатка, какой будут пить алкоголь или за какую команду по хоккею они голосуют — задача просто поговорить о чем-то, то не имеет значения. Напоите, приведите беднягу домой, оставьте дверь открытой. Хотя возьмите на заметку: у большинства адекватных граждан стоит специальная защита от подобного. Её легко избежать, потом я вам расскажу. Сан невольно напряг плечи. — Второй заходит в помещение. Его задача — найти документы, подтверждающие личность, сфоткать и распечатать мне. По моему опыту хранятся они обычно рядом с кроватью в какой-нибудь неприглядной коробке. Херсесс в то время стоял неподвижно, но после еще не успевшим сломаться голосом тихо проговорил: — Так вы обещали, что мы не будем ходить по гостям! Сан взглянул на него. В Херсессе читалось раздражение, а брови и уголки губ поджались. На его личике это напоминало скорее детскую обиду. От осознания ситуации, Сан на миг улыбнулся, а после попятился сам. Ему виделось, что это просто неудачный розыгрыш. А если и нет, то они так или иначе окажутся в коммуне совсем скоро, а их головы не будут забиты подобным. Верно, картина стояла до боли абсурдная: ведь парни были совсем молоды. Но оттого, напротив, довольно пугающая. — Вы, — он рассматривал каждого с ног до головы, — или, второй, в красной шапке, — он взглянул на Сана. — можешь отказаться, я тебе раньше не видел. Юноши переглянулись. Но видимо, миг был столь недостаточным, потому Херсесс произнес: — Да черт с этим, мы согласны. Херсесс протянул руку незнакомцу. —Я всё равно знал, на что шел. — закончил он серьёзно. Незнакомец протянул руку в ответ. Сан резко повернулся к другу, и от его злобы не осталось ни следа. По ногам Сана пробежала дрожь. Ему хотелось было что-то сказать, но от непонимания происходящего он не смог произнести ни слова. Раньше он мог сочинять множество фраз, мог ставить шутку даже там, где не следовало. Он был фантазером и настоящим мечтателем. Однако, сейчас его рот пересох. Он бывал в разных ситуациях: читал стихи о великом счастье и Боге вместо подготовки к экзаменам, воровал кукурузу на плантациях, охранял магазин термобелья за золотую. Но, кажется, среди того разнообразия всегда был общий паттерн — он был не один. В этот момент он чувствовал, как не способен посмотреть на своего товарища, который решил все за него. А что самое главное - этому противостоять. Сан выглядел настолько беспомощным, что даже мужик прошелся по его бегающим глазам с жалостью. Кашлянув, он произнес: — Эй, — он не переводил взора, — Отказывайся. От тебя хлопот не оберешься. Позже, он совсем тихо добавил: — Однако, помладше малец посмелее будет, да и слово сдержал. — он ухмыльнулся.

***

Вечер был долгим и скучным. Ветерок ныл за входными дверями, будто выпрашивая ночлега. Гор и мелких деревень в округе совсем не видно; они скрылись за конечной сумрачной пеленой. Стук повторялся из раза в раз. Реми глядела в окно, смотрела на знакомую улицу, изучая заново дальние небоскребы и церквушку. Среди бездушных зданий не проходило ни старика, ни старухи с сумками, ни кадета, ни одинокого ребенка, который возвращался бы с прогулки на площадке, стоящей совсем недалеко. Однако, она не желала увидеть кого-то из них. Девушка хотела только одного — ветреного и вечно улыбающегося парнишку, что оставил ее совсем одну томиться в ожидании холодка. От его стана, его непринужденного голоса, и наконец — его внимания к ней. Время близилось к двум часам, а он так и не появился пятнышком среди холодного света фонарей. Он чмокнул Реми перед тем, как уйти, сказал, что волноваться не стоит, что вернется совсем скоро… Девушка резко приподняла плечи и убрала ручку с лица. На миг она почувствовала запах чего-то родного — перемешанного с виноградом и табаком аромата. Она потянулась головой к словно убегающему ощущению, принюхивалась, пыталась достать его снова и снова. Что-то нездешнее, совсем далекое... Перед глазами показались картинки, прикосновения к шерстяной шапке, слова “я скоро вернусь”. Вновь ожидание, зародившиеся глубоко внутри, пришитое к душе как должное, но оттого не менее угнетающее. Реми вспомнила детские мечты: поступление в престижное место и работа учителем в школе. Припоминала, что хотела этого, чтобы папа, когда сможет возвратиться, скажет, что гордится ею, и мама наконец перестанет равнодушно смотреть телевизор за очередным бокалом. Реми вспомнилось всё самое ужасное. И то осело в ней, пока она продолжала сидеть и греть колени у батарей. Однако вскоре стало столь жарко, что Реми рефлекторно дернулась. Это вернуло её в реальность, но оставило в голове стойкое суждение. Которое желало того, чтобы это больше не повторялось. Она не смогла не показать той радости, которой испытывала, когда Сан зашел за порог. Реми обняла его, ощутив тающий снег на теле. А после, обхватив его голову руками, пренежным взглядом рассматривала его расстроенные глаза и фингал. Смерчем пронеслись вопросы в мыслях девушки, но она не стала их задавать. Лишь чуть слышно, она проговорила: — Это больше не может продолжаться. Позже, её голос усилился. Они стояли в тесном пороге. Сан медленно раздевался и уважительно слушал её. — Дорогой Сан, всё, что сопутствовало мне в прошлом и есть в моем теперешнем. Всё, что вошло в мое сознание — осталось со мной. И знаешь, эти вещи ведь не материальны, но они стали частью моей духовной культуры, слились с моим внутренним миром, который и можно назвать моей душой… Реми тараторила. Отдышавшись, она вновь начала: — Вот как! Всё, что сделано с душой, идет от души и нужно для неё. Это и есть моя духовная культура! И чем больше я погружена в нее, тем счастливее, понимаешь? И не потому что я живу прошлым, а потому что учусь на нём. Учусь на ошибках, живу по своему прошлому — по тому, что я уже приобрела. Пауза. — А я совсем не жила! Я совсем позабыла о своей душе. Она мне была чересчур неприятна! Всё мои воспоминания являлись тяжким грузом. Я совсем не осознавала, что с ними делать. Но сейчас я поняла; Сан, позволь мне жить иначе с тобою… Сан приподнялся после того, как снял обувь и начал глядеть в её горящие глаза. Вскоре, восторженная манера перешла в приятно заунывную. — Давай будем людьми счастливыми, умеющими приобретать, умеющими жертвовать собой ради благого дела… Ведь понимаешь: я люблю тебя. Я рада, что смогла уехать из родительского дома, и желаю не ждать тебя, погруженного в злополучную жизнь. Я хочу что-то изменить. Мечтаю о большем. Именно этим движет моя душа. Так позволь мне... Реми ожидала спора, или, хотя бы, возражений. Но Сан аккуратно улыбнулся и приобнял её. Но тут же он обхватил девушку ужасно сильно и крепко, будто опасаясь потерять. Вскоре, опустив Реми, они синхронно повернулись в сторону спальных комнат. Там уже подслушивали все, кто были на тот момент в коммуне.