VIII

Адпесстрес светил прямо у окон их крохотной комнатушки, когда Глория начала трогать Реми за плечо. Проснувшись то ли от неприятного сна, то ли он ее прикосновений, Реми сразу спросила, что же такого приключилось, раз она соизволила зайти к ним. Красный свет узорами просвечивался через тюль, а Сан похрапывал на своем боку. Глори вздохнула. Она набралась воздуха для того, чтобы сказать хоть что-то, и девушка тотчас заметила, как ее ноги, проглядывающие из ночнушки, начали подкашиваться. Младенец в соседней комнате начал громко плакать, через мгновение в сторону звука послышались тяжелые шаги, а Реми из-за гогота не могла разобрать, что Глори имела ввиду. Ей казалось, что она лишь несвязно двигает бледными губами. Встав с кровати, начав придерживать ее, она наконец услышала, что женщина просила вызвать ей помощь, поглядывая на телефон, стоящий на тумбе. Рема послушалась. Она подумала, что у Глории все совсем плохо, раз она решила обратиться к кому-то — и это ее несказанно тревожило, и до того боязливо ей было за женщину, так сильно она напомнила ей маму, что Реми разбудила Сана, чтобы он поехал с ними. Глория все шептала, что у нее болит спина, что дышать ей все сложнее и сложнее. Реми вновь села на кровать после вызова. Недавно проснувшийся юноша взглянул на нее непонимающе, а она лишь разводила руками, нервно улыбаясь, ведь она не знала, что делать. Машина приехала, и пару разрешили побыть рядом. Перед уходом Клара лишь наблюдала их уход, укачивая ребенка, через щель. Они положили ее в палату, говорили, что у нее внутреннее кровотечение. Пока врачи решали, что же с ней делать, Реми сидела рядом с ней совершенно безмолвно. Глория еще была не совсем овощем, не совсем той, о которой жители коммуны точно не вспомнят. Она говорила, что долго они разбираются, и после каждого слова кашляла. Зрелище становилось все неприятней, пугающей. Сидя на скамеечке рядом с палатой, думая, что ему не положено туда заходить, что они с Глорией и не близки вовсе, что она бы не хотела его видеть, Сан задумался о том, что она может что-то знать. Поздно он спохватился, правда, но если речь идет о целой планете, почему бы не спросить у нее? Она — приезжая, а значит, она единственная из его знакомых, которая застала и других людей, ходящих по другой земле, слушающих другое радио, пьющих другой алкоголь и читающих другие газеты. Он карал себя, повторял, что сейчас не до этого, но не мог себя остановить. Когда Реми вышла из палаты, он приобнял ее, а она в ответ, и как только она ушла из поля видимости, Сан зашел в палату. Глория вся побледнела и перестала быть похожей на себя. Теперь ее бровки не выражали ни капли злости или радости, а глаза были чуть приоткрыты. Она очень тяжело дышала, и этот звук, будто та была умирающей птицей на птицеферме, поразил Сана настолько, что он схватился за лоб, осознавая, что не сможет. Она продолжала хрипеть, дрожать, а глаза ее нещадно бегали. В треморе она взяла его за руку и чуть успокоилась, перестала трястись. Юноша поглядел на нее, на еле-еле выливающуюся из бледных губ улыбку. Вскоре, она продолжила страшно умирать в прежнем образе, и Сан не решился трогать ее впредь. В палату зашли врачи и сказали, что ей нужна операция. Реми и Сан просидели там еще немного времени, ожидая вердикта. Спасти ее не получилось, они не успели. Реанимировали снова и снова, но не вышло. Диагноз — разрыв брюшной аорты. Передали, что это у нее связи с повышенным давлением, наследственно, что изменить они ничего могли. Что она потеряла много крови, что они сожалеют и прочее. Наследство надо как-то делить. Когда хозяин коммуны умирает, ее переписывают на какого-то из жителей. Это было не так важно, потому что пара намеревалась продать ее. Аресу, конечно, это не понравилось, да и Кларе не хотелось оставаться на улице с тремя детьми, но, как только Реми сказала, что деньги с коммуны разделятся, все встало на свои места, ведь как могло быть иначе? *** Перед тем, как хоронить женщину, надо было зайти к ней в комнату и поискать вещей, в которых она может быть сожжена — земля чересчур не плодородна для захоронения. Реми зашла в квартиру, которая успела стать родной. Она ходила по собственной спальне, глядела на до ужаса грязную ванную, где один раз потревожила Клару, а сейчас жалела о своей лишней колкости, закрытости перед ней. Девушка с каждым скрежетом половиц и морганием лампочки ощущала, словно дом говорит с ней, напоминая о тех деньках. Реми стояла перед ее комнатой как вкопанная. Казалось, еще день назад она разговаривала с ней на кухне, слышала ее ругань, чувствовала ее присутствие — ее всегда было много. Девушка глубоко вздохнула. Зайдя, она сразу заметила общие фото с ее также мертвым мужем. Везде пахло старческими духами, а по полки были пыльные и неубранные. Реми оглянулась: на каждой полке было по маленькой куколке, солдатику или шкатулке, а на одной из них — особенно много плюшевых игрушек. Было ли это подарками бывшего жениха, или она просто очень сильно хотела оказаться во всей этой детской суматохе — неизвестно, да и не важно вовсе, хоть и заставило Реми шелохнуться. Она невольно и медленно продвинулась дальше, открыла шкаф, полный вещей. Внизу она заметила маленькую коробочку черного цвета. Открыв ее, она будто снова провалилась под землю: в ней лежало куча денег и старенькое, но щедро украшенное платье. Наверху коробки было написано — «к смерти, на все процедуры». Девушка закрыла лицо руками, все произошло так быстро! Она залилась слезами, громко всхлипывая, как же быстро! Реми не успела даже погоревать по ней! Девушка все плакала и плакала, все пыталась успокоиться, вытирала слезы, глядела в окно, а тотчас, как видела ее искусственные цветы, вновь рыдала навзрыд. Как она скучала по своему дому! Как хотела, чтобы ребенок помог ей справиться с одиночеством! Реми не могла поверить в то, как быстро потеряла ее, в то, что больше не будет жить здесь. Она подняла голову, чтобы слезы больше не текли. Глядя на потолок с паутиной, она опомнилась. Когда она была младше, она думала, что как только поступила в университет, она стала взрослой; у нее появились прыщики, она переехала в общежитие и часто плакала, считая, что совсем одна. Но сейчас — сейчас, когда так, как было раньше, больше не будет, что она больше вернется сюда, больше не вернется в мамину квартиру — что больше всего этого не будет, она осознала, что по-настоящему повзрослела. В коробке, помимо денег, лежала завещание. Оно было таково:

«Прилетают сюда не от хорошей жизни. У меня были деньги, но мне едва хватало их на то, чтобы обеспечить себе жизнь похожую на ту, которая была у меня с ним. Я никогда не работала, и потому решила прийти к тому, к чему пришла. Считала, что все наладится, но, просыпаясь по ночам, я слышала детский плач, смех, голосок, и это заставляло чувствовать меня настолько обездоленной, что не давало жить так, как хотелось бы. Я была очень рада, когда ко мне поселилась пара с детьми, но я и сама не заметила, как мама этих трех сама стала мне, как дочь. Ко мне еще и пара пришла. Хотела бы я прожить такую молодость. Реми тоже казалась мне, особенно в последнее время, столь близкой душенькой, что осознавая, что короток мой час, мне так тягостно становится. Я могла вести себя нагло, борзо, недостойно — извините меня, дуру, но такая я и есть. Знаю, что тут не хоронят, и славно — хоть и люблю своего мужа до сих пор, не хочу, чтобы через эту земельку мы были связаны до конца.

Глория. » Удержавшись от того, чтобы заплакать снова, Реми вышла с коробочкой из комнаты. Сан стоял на кухне, дожидаясь ее прихода. Комната была заполнена дымом. Девушка показала парню коробку, а ему смотреть было страшно — до того горестно было встречаться с остатками ее души, до того он винил себя за свои мысли. —Дай мне, —Реми потянулась за сигаретой. Сан прислужливо отдал ее девушке. Затянувшись, она кашлянула. Воспоминания о хрипах Глории пронеслись у парня перед глазами, он отвернулся и взглянул на старую плитку у раковины. —Ты неправильно затягиваешься. —Будешь меня учить! У тебя что, тройка? — задала вопрос девушка у крепости, чуть улыбаясь. —Да, извини, зря тебе ее дал, — он не изменился в лице, оставаясь таким же напряженным. Девушка затянулась еще раз, а потом еще. Отдав сигару парню, она поклялась, что это был последний раз. После этого они выставили большую квартиру на продажу. *** Переезд оказался сложным. Реми все делала одна. Она одна выбирала квартиру, лишь несколько раз получая от Сана кивки, сама заключила сделку на съем, сама общалась с неприятными хозяинами. Все это время Сан ходил в церковь. Иногда с Лаурой, иногда — без нее, что было не так важно. Ему казалось, что когда он разговаривает с всевышним, будь он и на Адпестресс, или тут, являясь их правителем, он обретал успокоение на короткий но важный промежуток времени. Это давалось ему намного легче, чем вся эта суматоха с бумагами, поэтому он все сильнее и сильнее погружался в себя — словно они с Реми поменялись ролями. Да и виделись они столь редко, что казалось, забывали чужих влюбленных глаз, ямочек, прикосновений холодных рук. Рема работала в ночную смену, а Сан, когда она собиралась на работу, уже приходил домой. Через время они перестали давать друг-другу прощальных поцелуев в щеку, перестали встречать объятиями. Это не было похоже на нелюбовь, на то, что они потеряли интерес, просто в отношениях часто бывает, что чувства остывают, но это не является веской причиной для расставания. Они наконец смогли установить совместный быт подальше от прочих взглядов и возгласов, а это всегда период довольно тяжелый. Овощи и фрукты стали дорожать, наступил второй месяц зимы. На других планетах это время считается началом мерзлоты, их посевы остаются лишь в тропиках и у экватора, пока на планете без имени не может вырасти ни росточка. Перевоз становится дороже, и теперь людям, которые жили только на заграничных овощах и фруктах, потому что-то полученное на искусственных плантациях — это дорого и невкусно, придется отказаться от салатов на ужин и яблок на перекус. В этой квартире они уже прожили пару недель. Время течет вязко, нехотя, отчего кажется, что зима эта будет мучительной и долгой. *** Вечер гудел вьюгой за окнами. Окна были в пелене снега. Реми стояла в прихожей, протирая сапоги, совсем не ощущая от дома той теплоты, той искренности, которая была ранее. Все предстало пугающей тишиной и холодным светом работающей лампы, блеклым, простым. К прихожей не вел темный коридор, не вели голоса, только шум стиральной машины нового поколения. На банкетке лежала стопка журналов с бытовой техникой и прочей домашней утварью. Девушка часто читала их, порой покупала что-то, отчего пространство их квартирки, стало быть, становилось краше с каждым мгновением. Тут тебе и тостер, который дает хлебу отпечаток звезды, и робот-пылесос, и баночки для специй, использованная множество раз мультиварка. Реми обулась, нацепила толстый слой одежды на термобелье и, наконец, вышла. Она простояла в лифте, простояла в метро, в автобусе, дошла пешком к ночному клубу в одном из вполне приличных районов Силэнс: видны были многоуровневые здания и железная дорога, куча разноцветных огней на высотках. Реми как всегда зашла в служебную комнату, как всегда поздоровалась с прочими девушками, которые уже были одеты в свои короткие облегающие платья с каблуками. Переодевшись, Реми вышла в зал. Темная ночь обнимала город, лишь огни ночных клубов бы проникали сквозь тьму, словно звезды на небесном своде. Входя, Реми тотчас ощутила пульсирующий ритм музыки. Земля будто дрожала под электронику, а девушка, пробираясь через людей, которые были окружены вихрем веселья, пыталась дойти в главному входу для приема гостей. Толпа людей, словно море, кружилась в такт баса, искрилась яркими огнями, энергией и экстазом ночи. Позже она должна была создать иллюзию массовки и создать хорошее настроение у посетителей, поболтав с ними, что Реми нравилось меньше всего. Еще пару шагов, пара случайных прикосновений, и девушка сама оказалась в круговороте пота и духов. Наконец, она оказалась в входа. С каждой минутой приходило все больше и больше людей, и каждый раз Реми видела похожие лица мужчин чуть старше сорока с их неуклюжей бородкой, натыкалась на молоденьких дам в прекрасных платьях. Улыбаясь им, она все думала о новом доме. У девушки разболелась голова. В нарастающем шуме она пошла в комнату для рабочих снова — на перерыв. Правда, работа эта ей представлялась несколько иначе. Она даже не осознавала в полной мере того, насколько люди могут быть такими безмятежными, такими не думающими о реальности, не уважающие ее и остальных девчонок. Эта работа приносила ей достаточный доход, потому она не могла отказаться от нее. Сан зарабатывал вполне достойно, но из-за отсутствия у него всякого желания тратить их с умом, они жили в коротких радостях и долгих затишьях, и по этой причине чаевые, которые Реми приносила ежедневно были спасением. Да и к тому же — как она могла не работать? Как она не могла не делать что-то, стоить чего-то? Она хотела заниматься чем-то, потому что без какого-либо дела она чувствовала себя ненужной, совершенно незначимой в глазах родного человека, в его глазах. Вдруг, ее остановила компания из троих мужчин в не самых ухоженных костюмах у барной стойки второго этажа. Тут стоячих было в разы меньше, да и отличалась эта зона своей относительно спокойной атмосферой. Один из них окликнул ее, назвав ее «работницей». Глубоко вздохнув, Реми остановилась и повернулась в их сторону, выражая дружелюбие. —А что ты, давно тут работаешь? — спросил тот мужчина, оглядывая ее с ног до головы настолько пристально, что Реми стало некомфортно. —А вам чем-то помочь? —Девушка чуть нагнулась, чтобы услышать компанию и засмеялась. —Да садись ты, это же вполне входит в твои обязанности, я же прав? — он переглянулся с прочими и рассмеялся в ответ. Реми села. —Ты приезжая? —Приезжая. —Нравится тебе этот город? — он с особым интересом посмотрел на ее лицо. —Кажешься очень молодой, сколько тебе? —Нравится. Мне двадцать. —Ой, ну пристал я к тебе! — сказал он тут же. —А номер то дашь? — он глядел точно на ее губы. —Нет. —Ладно, что-то ты распереживалась! Держи, это тебе на коктейль. —Он выложил из кошелька пять золотых и чуть было хотел дать их ей в руки, как быстрым маневром закинул их в декольте. Мужчины рядом засмеялись. Реми не хотелось говорить ему что-либо. Она вихрем двинулась, куда хотела. Как только она зашла в комнату, она почувствовала, как земля начала уходить из под ног, как руки стали трястись, как глаза начали судорожно бегать в поисках кулера. Найдя его, она налила себе воды, держа стаканчик дрожащими кистями. Еще мгновение, и она оказалась на танцполе, вновь общалась с теми же по образу и подобию мужчинами, улыбалась и ждала конца смены. Ей не предлагали ничего сверх ее обязанностей, чему она была рада. *** Сан глядел на потолок, обнесенный разноцветной каемкой. По центру виднелось круглое окошко, в котором в период молитв показывался Адпестресс. Красный свет заливал здание, а толпа стояла у своих стульев с поднятыми головами и закрытыми глазами, держа в руках носовые платки. Еще пара слов Падре , и они стали промокать очи, ожидая окончательного «сбор закончен». Сан стоял рядом, все еще нервно оглядываясь на хныкающих бабушек и детей, пока Лаура дергала его по руке, ведь, неприлично это — смотреть на других во время службы, потому что во время нее душу и внутренний огонек из всех мечт, эмоций и чувств раскрывается, а это самое сокровенное, что человек может получить. Сан вновь закрыл глаза. Падре продолжал говорить на незнакомом языке, иногда повышая тона, на что люди изредка дергались от неожиданности, плакали еще усерднее, будто понимали его, будто слышали это так, как слышал бы полностью вникающий в слова его человек. Разносился запах эфирных масел и пачули, и, когда свет Адпесстрес еле коснулся лучиками до духовника, стоящего далеко от окошка, он наконец закончил. Раздались вздохи. Сан оглядел церквушку, посмотрел на статуи одного из Богов (правителю поклонялись непосредственно в специализированных на этом церквях) который здесь был совсем маленькими, позолоченным, с опущенными глазами, ни мужчиной ни женщиной, с худыми руками и в длинной накидке. Люди стали ликовать, смеяться, отчего казалось, что они сошли с ума. Сан все еще не привык к этому, хотя сам чувствовал, как к его сердцу проникала необъяснимая эйфория. Через мгновение он сам начал улыбаться, оглядывая толпу, Лауру, Бога. Вдруг, глаза статуи как будто поднялись в сторону юноши. Сан покачнулся. Среди смеха голова будто выбралась из траурно опущенного нрава. Взгляд Бога был таким строгим, несколько злым, блуждающим. Парень начал тяжело дышать, и, отойдя от статуи, обнесенной конфетками и букетами засохших цветов, вышел из церкви. —Что это у тебя произошло? — спросила у Сана Лаура, натягивающая шубу. —Все хорошо. — однозначно сказал он. —Тогда, я вернусь в церковь. Этот Падре будет читать писания! — чуть улыбаясь, произнесла девушка, поправляя русую прядку, —все равно обеденный перерыв скоро кончится, хоть не опоздаешь. Они попрощались. Саннеус достал из кармана штанов записку, на которой непонятным почерком было написано циферки и адрес, а внизу —«Херсесс не любит ждать! ». Юноша сжал сверток, огляделся несколько раз — не идет ли кто-то за ним, не преследует ли его нечто. Он сам не знал, откуда эти мысли явились ему, не догадывался, что привело его к такой нервности. Хотя он осознавал некоторую злобу, которая сохранялась в его памяти. Религия больше не помогает ему, не помогает с переезда в новую квартиру, потому он решил, что раз так, то он может хотя бы разобраться, что это за язык такой, что же Падре скрывают, и, наконец, как это связано с гостайной. Саннеус так и не узнал того, догадываются ли рабочие церкви о происходящем, знают ли, из какого народа пришла к ним эта вера. Он не смог зайти за кулисы, не смог договориться на личную встречу с епископом, чтобы обмануть его, провести вокруг пальца, не мог, потому что с детства был приучен к Богу и боялся его гнева. Его взгляд, который он увидел то ли в бреду, то ли в реальности, окончательно отпугнул его. Он опять достал сверток. Знают ли криминальная часть города о тайне? Он помнил, что ему предлагал тот мужчина, помнил, что это связано и с богачами, с их документами и данными. Это интересовало парня. Он почесал нос и вздохнул, подумав, что попробует разобраться сначала с верой, как бы тяжело ему не было. И, раз живой опыт ему для него невозможен, он решил вернутся к обычной практике — в архив. Пока его мысль не показалась ему абсурдной, он двинулся к месту работы. Он достал стопку старых документов и часть о делах сект и культов, стал читать это настолько внимательно, насколько мог. Весь день он провел за столом вдали от коллег. *** Вокруг нее были лишь кусочки быта. Сахар по пакетикам, маленькие кусочки мыла, крохотные наборы средств личной гигиены: шампуни, гели, небольшие упаковки зубной пасты. То в кафе, то в отелях с Саном, находясь в клубе, где все это — не ее вовсе, Реми все время возвращалась в прошлую квартиру, где ничего ей не принадлежало и ничего не стоило, где все было общим. Возвращаясь домой после короткой смены, она купила большой сосуд для моющего средства, коробку для туалетной бумаги, которую не придется подписывать как что-то, как исключительно личное, надеясь на то, что это кого-то остановит. Зайдя в квартиру, она только желала наконец лечь в постель. Подойдя на кухню, она положила новую стопку продуктов для дома к ее нераспакованным, взглянула в холодильник, но когда не увидела ничего интересного, стала снимать кофту на молнии. Из внутренних кармашков посыпались монеты и мятые купюры. Пересчитывая «чаевые», Реми внезапно осознала что-то, о чем-то тотчас подумала. Не успев посчитать, она невольно начала тихо плакать, положив деньги обратно на стол. Живот стало крутить, и она взялась за лоб, ощущая подступающий пот и слезы. Так часто она не плакала уже давно. В квартиру вошел и Сан. Раздевшись, он двинулся выключать свет на кухне, ведь, вероятно, он сам забыл об этом, когда уходил на работу. Он выглядел радостным, а брови его были чуть приподняты, да и походка у того была хоть и уставшая чуть, но непринужденная. Но как только он услышал всхлипы, так зашел за угол, наблюдая за Реми. Он стоял в смятении еще некоторое время, а после повернулся к себе, глядя на свои ладони. Сан узнал, что хотел, в архиве, но он даже не думал о том, что это никак не повлияет на Реми, что она никогда не услышит от него этой истории, не увидел его улыбки по этому поводу. На какой кой ему все это, если ей не становится от этого лучше? Саннеус не любил дожидаться чего-то, терпеть ради благого результата, не мог глядеть на нее такую. Но сейчас нет пути назад. Рано или поздно она ведь все поймет, и они наконец уедут, улетят, покинут это место, и все будет хорошо, как думал он. Наконец, он зашел на кухню. Сан стал поглаживать Реми по плечу, но та лишь отвернула его руку от себя. Она вытерла слезы, повернулась на него, глядя заплаканными глазами на его еле вылезающую бородку и тотчас чуть подняла края губ. —Ты же знаешь, тебе не обязательно… —Ну а как же мы? — перебила она, начав улыбаться еще ярче. —Хочешь — доучись, пройди экзамен, я не знаю. Но ты же совершенно не обязана заниматься всем этим, да и ты понимаешь, что если с тобой что-то случится… —Да что ты. —Сан посмотрел на нее с недоумением. —Тебя же волнует только ты сам, не заметил? —Тут Саннеус попятился, взглянул вниз. Почему он не мог задуматься об этом раньше? —Иди спать! И Сан двинулся к спальне, но вдруг остановился, произнеся: —Скоро все кончится, и я обещаю тебе, что все будет хорошо. «Пустословие,»—подумала девушка. Не сказать, что она не была права. Выдохнув, глядя на его уходящую фигуру, Реми протерла глаза и положила часть денег в копилку. *** Он стоял у парадной двери, постукивая каблуком на сапогах. Если он заставит ждать его еще более, он уйдет, точно покинет и не вернется. Стояла страшная вонь. По своей натуре он стал блуждать по ступеням, ходить туда-сюда. Вскоре, дверь распахнулась, а из нее, как из волшебной шкатулки, полился плачь и крики, смех и различные голоса. Фигура Херсесса показалась из дверного проема, а Сан не знал, сожалеть или радоваться. Он подошел к нему, не поздоровавшись. Старый друг оказался несколько ошеломлен его выходкой и в попыхах стал собираться, Херсесс взял с собой крохотную сумку, и они двинулись. До глубокого вечера единственного выходного они провели с компанией разных людей, и Сан вновь пришел совсем поздно. Дома его ждали свежие фрукты в новой посудине. Юноша удивился, ведь правда — добыть это зимой очень сложно. Вскоре на кухню зашла Реми, обняла Сана и стала гладить его по мягким волосам, повторяя, что найти благополучие сейчас так же сложно. Саннеус лишь слабо обвел руками по ее спине немного сконфуженно и разочаровано, ведь он уже все решил.