Глава 0: Прощай, искусство! (Цените согласие, ведь основа всего — дух несопротивления)

14:35 Я сидел неподвижно, стараясь подобрать слова. Меня распирала палитра самых разных ощущений. Нервозность, страх, любопытство, жалость — всё это намешивалось в один большой котёл на высоком огне. Мозг вскипал и бурлил. Размочив пересохшее горло слюной, я заговорил: — И весь план… ради картин с вазами? Зачем они генералу? Чего в них такого ценного? — Я не имею возможности залезть в голову к другому человеку. Могу лишь высказать предположение, что они пробудили в нём какие-то потаённые чувства. Как бы то ни было, наша прерогатива — не задавать вопросов, а неукоснительно выполнять поручение. — Вы… тоже участвовали в этом безобразии. Какова ваша роль? — Я должен был помогать господину Сато с обеспечением секретности. Мы молча смотрели друг на друга какое-то время. Что же, будь у детектива замысел избавиться от непокорного новичка-прокурора, то он исполнил бы это ещё до установления за ним слежки. Хотя… Возможно, тогда он замешкался и сейчас же пытается заговорить мне зубы. — Вы объяснялись с какой-то целеустановкой. Вам что-то нужно? — В первую очередь, договориться. После возвращения с совместного визита в кабаре на мой телефон из нетронутой будки в Касумигасэки позвонил генерал О’Мэлли, поделился горькими новостями. И… высказал мысль устранить обузу, подстроив возгорание в вашем доме. Почему именно возгорание — утаил. Я, напротив, отговорил его от столь поспешного шага. Разговор с вами убедил меня в вашей порядочности, и я пришёл сюда найти компромисс. Известившись о том, какие происки уготовил генерал, я задрожал словно осиновый лист. У меня перехватило дыхание, по телу пробежали мурашки. Снова похолодало. Подумать только… Я, Харуэ, Масафуми, Ватару-сан были на волоске от гибели. Конечно, господин Кондо, услыхав про мой печальный исход, непременно бы сложил два плюс два и поспешил бы задержать отслеживаемых, но утешало это слабо. — А-ага… П-почему же вы поначалу врали, отвечая на мои вопросы? — Прошу меня простить, — следователь вновь поклонился. — Бомбардировка вопросами несколько сконфузила. Отвечал по наитию. — Ладно… И… как вы хотели договориться? — Сотрудницам в том кабаре приходится нелегко. Держат их за скот. Если Онуки сядет за решётку, некому будет защищать девушек, распределять богатства, утешать израненные души. Но это не единственная трагедия. Народ в целом не на шутку настрадался за последние лет пять. Голод, пожары, бомбёжки, землетрясения в Тоттори, Тонанкай, Айти и Миэ. Теперь же по нам бьёт галопирующая инфляция, потребительская корзина скуднеет. Жизни уносят холера, тиф, дизентерия, где-то обосновываются тропические болезни. Педикулёз и различные виды авитаминоза диагностируются у каждого пятого. Младенческая смертность тоже поставила рекорд. Люди устали от отвратительных и опасных условий и с февраля месяца выходят на протестные акции. Вы, должно быть, помните, за что Иванами согласились помочь. Десятки ящиков с мясными консервами и мылом. Запасы с двадцатого мая раздают простым токийцам. Первые, чтобы восполнить калорийность питания, укрепить тело. Вторые, чтобы одолеть вшей и снизить возможность инфицирования губительными бактериями. Я мучительно вздохнул: — Эти истории правда оставляют раны на сердце. Никто не виноват в том, перед какими фактами его поставили. Удел христиан, к коим я себя причисляю, прощать грехи братьев и сестёр своих, рабов Божьих. Поощрять искупление через веру и добрые поступки. Но… живём мы в светском государстве. А светские государства строятся не на Евангелии, а на уголовном кодексе. Буква берёт верх над духом. В противном случае я был бы пастором, а не прокурором. К тому же, разве якудза не контролируют чёрные рынки, разве не устанавливают грабительские цены? Почему бы вам не преобразовать ваши базары в пункты выдачи бесплатного продовольствия и товаров первой необходимости, коль вы так печётесь за народ? — Realpolitik, — сказал Арисима-сан с отменным для японца немецким произношением. Лучше только у Ватару-сана. — Вы правы относительно того, что ОПГ на своей территории вольны устанавливать любые цены. Однако делают они это во многом не ради собственного обогащения, а чтобы успокоить разные заинтересованные стороны. Чёрный рынок — большая торговая площадка для частных землевладельцев, фермерско-крестьянских кооперативов, торговых фракций, американских элит. Бандиты берут мзду за сбыт. Будет преуменьшением заявить, что упразднение рынков вызовет переполох среди «партнёров». Они неплохо вооружены, даже деревенские. Никому не выгодно устраивать кровавую вакханалию с тысячами смертей, повторение Рисовых бунтов. Помимо этого, существует и утилитарная причина. Как говаривал один американский чиновник-бутлегер эпохи Сухого Закона: «Нельзя, чтобы трупы валялись на дорогах — это плохо для бизнеса». Якудза действуют из схожих соображений. Массовые голодные смерти подорвут покупательскую способность, отторгнут клиентов, спровоцируют на необдуманные демарши. Излишки выдавать чёрные рынки не могут — поставщики будут в ярости. Особенно крестьяне, которые одинаково презирают и правительство, и «кровопийц-горожан». Награда О’Мэлли конфликт сгладила, сохранила статус-кво. После недавних манифестаций среди интересантов ведутся переговоры о снижении цен до среднерыночных, но пока всё согласуют… Пока вразумят «радикалов», пройдёт немало времени. А человеческие жизни ждать не могут. — Эх… Даже так… Выдавать невинного человека за преступника — само по себе преступление! — Не такого уж и невинного. Большую часть жизни Танака отбывал наказания в тюрьмах, с коротким перерывом во время войны, когда к имущественным кражам стали относиться менее терпимо. Бывало, сажали и на пожизненное. Как только он почуял «оттепель», сразу захотел взяться за старое. Знаете, на что Танака занимал десять тысяч? — Н-нет… Об этом я не спрашивал. Наверное, дом починить? Довелось мне ознакомиться с описанием жилища в отчётной документации, и ремонта там приблизительно тысяч на восемь-десять, если не тратиться на строителей и слишком качественные материалы. В наши дни все берут кредиты на строительство. Вот и предположил, что это не слишком важно, — в действительности сегодня я хотел обсудить кредит Танаки-сана с ростовщиками, может быть, изучить соответствующие квитанции, после чего сделать звонок в Адзабу, послушать версию самого кансайца. Видимо, этому не суждено сбыться. — Да, заёмщик поначалу божился направить деньги на ремонт. Проследив за передвижениями Танаки, Иванами узнали, что на выданную наличность он пытался закупиться масками, перчатками, монтировками, молотками, слесарными принадлежностями, толстыми канатами, кусачками, стеклорезами, электрическими фонарями, сильно пахнущими специями, строительным перфоратором, набором прочных свёрл, бензином да каким-нибудь дряхлым мотоциклом с прицепом. Но не рассчитал средств, больно сейчас редки и ценны многие товары, в частности столь практичные. Даже американцы со своими долларами недовольно хмурятся. Восемь тысяч иен или триста двадцать единиц американской валюты — доход среднего жителя США за два с половиной месяца, и на эту солидную сумму в Японии не разгуляться. Поэтому сейчас так распространён бартер. В общем, цель отправилась искать, где бы занять ещё. Зачем всё это? Затем, что в планах Танаки было провернуть «последнюю» грандиозную кражу, и именно для этого он агитировал среди компаньонов. Правда, он понятия не имел, кто покрывает Сугияму и какие последствия ждут воров за продажу подарков приближённых генерала Брумфилда на рынке. В лучшем случае всем причастным бы переломали кости, привязали к ногам гири и сбросили в реку с лодки. Так что мы, можно сказать, спасли людей от жестокой расправы. Если бы генерал О’Мэлли не опередил Танаку, кто знает, скольких соотечественников мы бы не досчитались. Этим я пытаюсь доказать неисправимость индивидуумов навроде узника. Принесут они пользу разве в заточении. Кстати говоря, те десять тысяч в итоге забрали Иванами от греха подальше. Но вернёмся к сути… Вы ведь осознаёте, что от вас требуется? Я не знал, чем возразить. От постижения серьёзности положения и того, какие процессы запустит моё заключительное слово, мне подурнело. «Разжиженный» летний воздух отказывался залетать в ноздри, хлипкая шея накренила потяжелевшую голову, на глазах засуетились опротивевшие прозрачные черви. Предвестники высокого артериального давления. Чёрт, ну я и встрял! С одной стороны, я не вправе карать невиновных, пусть у них и имеется злой умысел… А с другой… Если я заупрямлюсь, что случится со мной, моими друзьями, наставником… семьёй? С О’Мэлли и Файнштейном мне не тягаться. Вздумаю бунтовать — меня прихлопнут, словно назойливого комара. Госпожа Саяка на то пример. Хм… А что, ежели сейчас я прикажу арестовать Арисиму-сана, госпожу Онуки и попрошу протекции у ОБОПа? Поставят ли следаки на кон всё ради возможности обличить генеральский заговор или, почуяв запах смерти, пойдут на попятную? Есть ли смысл разменивать безопасность ради неопределённости? Можно делегировать расследование и Ватару-сану, могущественному главе столичной прокуратуры. Он человек чести. Однако… Я опять же не уверен, что случится со всеми нами, попробуй мы вступить в схватку с живыми богами из-за океана, и как на это посмотрят в общегосударственной прокуратуре, Минюсте, клане Иванами. Особенно страшно за Харуэ. Ставки чересчур высоки. — Я догадываюсь, какие мысли вас мучают, — следователь продемонстрировал какую-то странную снисходительно-меланхоличную улыбку. — Это не угроза, не подумайте, но если вы решитесь идти до конца, передав дело ОБОПу, то, скорее всего, долго не проживёте. Обоповцы, несмотря на свою настырность, будут неизбежно повержены в войне против генералов О’Мэлли и Файнштейна. Они — не просто двуликий Голиаф, а целая плеяда сравнимых по силе воинов с посаженными на цепь львами. Маленького Давида затопчут и растерзают на куски. Вы же и все ваши близкие станете жертвенными агнцами. А происходить это будет так: генеральная прокуратура заведёт уголовное дело на всех участников расследования и их семьи, обвинив в заговоре с целью организации преступного сообщества и угрозе национальной безопасности путём распространения клеветнических сведений о руководстве американской администрации. Не важно, сдадутся следаки без боя или нет, они будут устранены как свидетели. Потом настанет черёд и родственников, даже самых влиятельных. Ну а свято место пусто не бывает. У «волкодавов» появится шанс, если они предадут скандалу общественную огласку, что само по себе абсурдно. Источники информации под контролем подотдела цензуры отдела гражданской разведки. Цензоры ни за что не пустят порочащую статью в тираж. — Ежели генералы так могущественны, почему не сделали это до сих пор? К чему бессмысленный вальс на минном поле? — Много непредвиденных издержек. Исход битвы предрешён, однако неизвестно, какие фокусы выкинут неприятели и скольким ещё нужно будет заткнуть рты. Потенциальны сотни арестов и экзекуций. В идеале О’Мэлли хочет, чтобы о его интересах знало как можно меньше посторонних. До тех пор пока «правдорубы» не мешают благородному бизнесу и не суют свой нос в чужие заботы, они в безопасности. — А… как насчёт поддержки Брумфилда? Он не ладит ни с первым, ни со вторым, ведь так? Хорошая возможность отомстить обидчикам приятеля. — Брумфилд ненавидит новый ОБОП ещё сильнее. О’Мэлли и Файнштейн — дорогие партнёры в делах с якудза. Секретарь был бы не прочь использовать эти сведения в качестве рычагов давления, но не притягивая внимания «легавых». В этом отношении Альянс весьма сплочён, и правая рука Макартура отстраниться от прямой конфронтации. Зато подковёрные интриги неизбежны. — Господин Уиллоуби со своей военной полицией тоже не поддержит? Он вроде бы честный. Шестого мая «белокасочники» накрыли каких-то торговцев оружием в Ёцуе. Газеты не писали об этом напрямую из-за цензуры, но, вероятнее всего, задержанные были связаны с чёрным рынком. — Вся профессиональная корреспонденция и запросы на встречи для Уиллоуби проходят через генерала О’Мэлли, первого зама, ровно как для Макартура через Брумфилда. Фактически, без своих помощников первые лица государства, считай, как без рук, ног, глаз, ушей и языка. Если вы решитесь на встречу, то О’Мэлли будет первым, кто об этом узнает… И… Вы понимаете. Что же до того рейда, то, вероятно, Уиллоуби навели на точку Хабури. Они до сих пор не смирились с поражением, грезя о великом возрождении нации Ямато. Естественно, что таким опасным элементам постараются всячески помешать заработать. — Судя по всему, ваши доводы верны… — Вы молоды, у вас вся жизнь впереди. Представьте лицо своей матери… Каково ей будет, когда она склонится над могилой собственного сына. Каково, когда рассвирепевшие львы доберутся и до неё. — Моя мать… погибла в пожаре семнадцать лет назад. — Мне жаль, — ответил детектив без крупицы растерянности. — Похоже, она была красивой женщиной. — Д-да. Самой красивой, умной, доброй, нежной, заботливой. Идеальной. Вы ведь согласны с тем, что она была идеальной? Сам не разумею, какая муха меня укусила, но я расчувствовался невероятно. Сжав кулаки, впившись ногтями в ладони, я сверлил взглядом человека напротив. Отрицательное мнение не принималось. Оно неприемлемо. Недопустительно. Непростительно. За него впору и забить стулом до смерти. Поделом тем нелюдям, что отняли жизнь той, кто мне её подарил. — С вами всё хорошо? Неважно выглядите. Комментарий Арисимы-сана вернул меня в реальность. Совсем забыл, что прокурор должен быть хладнокровным, скрывать эмоции. — И-извините, — я расслабил кулаки и мельком глянул на ладони. Появились красные отметины. — Груз ответственности давит на голову. — Солидарен с вами. Если вы примете нашу сторону, то можете рассчитывать на спокойную службу. Разумеется, мы вознаградим вас за хлопоты. Назовите любую сумму. — Деньги мне не нужны. Лучше докажите. Докажите благостность ваших намерений. Сейчас Иванами раздают консервы с мылом. Я хотел бы лично в этом убедиться. — Право ваше. Сегодня раздача в Уэно. Давайте я отведу вас до нужного места. Только вот… Я заметил, как за мной наблюдают. Буквально за каждым шагом. Это вы приказали поместить меня под колпак? — Да, ради безопасности. Я не мог позволить плести интриги у себя за спиной, и те самые «волкодавы» здорово мне помогли. Даже так, «свободные окна» для созвона с О’Мэлли у вас были. Например, когда вы уходили за водой или после нашего расставания вечером двадцать второго вплоть до утра двадцать третьего. Да, вы можете возразить, мол, такая перегруженность телефонных линий в районе Штаба оккупационных держав позволяет лишь принимать звонки откуда-то неподалёку с улицы, однако я самостоятельно попросил Сугияму-сана об аудиенции с покупателями, и в воскресенье он сообщил, что, несмотря на упрашивания по телефону или тет-а-тет, все до единого отказались удостоить меня вниманием. Предположительно, из-за скверного настроения. Я немного смутился поголовным отказом, но сейчас не об этом. Если у владельца есть какие-то секретные обходящие телефонистов номера, которыми он не готов делится со следствием, то и О’Мэлли точно бы предоставил номер для внеплановых совещаний. Не мог же генерал давать оперативные указания с официального аппарата. Скажите честно, о чём вы говорили с генералом? Обдумали ли вы какой-либо план «Б» в случае, если я отвергну сотрудничество? И сколько раз О’Мэлли вам звонил? — Как я утверждал, господин О’Мэлли приказал от вас избавиться. Я же переубедил его, заявив, что разговор без обиняков завоюет ваше расположение. Вы порядочны, разумны, морально чисты, не представляете ничьи интересы. С вами можно найти общий язык и выйти из сложившейся проблемы. Организатор намёк уяснил, выложил весь план как на духу. Насчёт же секретного номера вы правы. Он существует. Но мне правда позвонили из будки, в тот момент американец возвращался с деловой встречи в правительственном районе, и до него добралась молва о таинственном исчезновении доверенного лица. Мы решили, как поступать дальше, за один разговор. — А вы не боялись, что я осмелею и арестую и вас, и госпожу Онуки по собственному произволу? Имею право. — Вы не безумец и не самоубийца. Когда существует риск вовлечения крупной группировки, никто из прокуроров и пальцем не пошевельнёт без готовой папки с железобетонными доказательствами. — Что же, резонно… Так уж и быть, я вам поверю. Улики говорят сами за себя. Стефан О’Мэлли запросил данные о дезинфекции тринадцатого мая, в день, когда Гайэн-Хигаси перекрыли. Словно бы лишний раз желал удостовериться в загруженности бюрократии. Притом сделал он это в одиночку, поскольку остальные до жути страшились свирепствовавших по столице кишечных заболеваний и не ставили под сомнение акт «спасения» со стороны Минздрава. Жирный намёк на активное участие разведчика. Порождает вопросы и загадка относительно того, почему генерал не сообщил о своей находке в компетентные органы. Будь он невиновен, то исполнил бы свой долг перед правосудием. Конечно, протесты оппозиции девятнадцатого могли переключить внимание на их подавление, но, уверен, за десять-то дней при желании найдётся хотя бы пара минут на то, чтобы прочитать отчёт Минздрава да отрядить каких-нибудь коллег японского происхождения поговорить с прокурором. У Сугиямы-сана, например, не вызвало проблем перекинуться парой слов с американцами, подарившими ценности. Правда, ослиное упрямство тех янки помешало достичь существенных продвижений на этом фронте. Тем более что искусствовед в погонах был глубоко заинтересован инцидентом, а также, вне всяких сомнений, часто пересекался с поддерживающими порядок ведомствами. Даже если предположить, что обращение подделали, дабы опорочить фигуру честного государственника, недальновидно просить отослать рапорт на его личный абонентский ящик в офисе силовых структур Штаба оккупационных держав. Тем самым виновники подписали бы себе смертный приговор, завели бомбу замедленного действия. Портниха «Авангарда» в своих показаниях полицейским утверждала, что слышала, как О’Мэлли обсуждал своё времяпрепровождение в «Канраку». Был в числе завсегдатаев. Последний раз он наведывался двадцать первого мая, перед тем как поехать наслаждаться кофе в окружении привлекательных официанток. Значит, свободным временем он обделён не был и должен был слышать о преступлении, сложить два плюс два. Сам характер кражи, ювелирная осторожность кричали о достаточной осведомлённости касательно мер безопасности. Не поверхностных, как у рядового посетителя или обслуги, а со всеми мелочами. Это указывает на то, что истинный виновник определённо среди самых знающих. Опасение вызывает и запрос Отдела гражданской разведки о предоставлении администрацией больницы университета Кэйо копии амбулаторной карты подследственного до фактического совершения кражи. Из всего перечисленного следует простой вывод: вероятность кураторства «однозвёздочного» КРАЙНЕ высока. — Не подскажите ли… — начал я вкрадчиво. — Человеком, давшим оценку вазам, мебели, картинам и тому подобному, и человеком, сведшим Сугияму-сана с частным детективным агентством в Нью-Йорке, был генерал О’Мэлли? — Да, он подумал, что было бы неплохо внушить к себе ещё большую симпатию со стороны владельца. На самом деле, никто никогда не связывался с Нью-Йорком. Это был фарс ради фарса. — Понятно… Вам не показался фантастичным тот факт, что покупатели поголовно отказались от ответов на наши вопросы? У меня есть подозрения, что Сугияма-сан в действительности ни с кем не контактировал, хоть и располагал подобными полномочиями, будто бы хотел скрыть нечто неприглядное. Может быть, опасался раскрытия истинного происхождения тех подарков? Вы упоминали о мародёрстве американских солдат. Да, на гипотетических встречах он участвовал бы в качестве переводчика, поскольку почти все сотрудники полиции и прокуратуры, владеющие английским, работают на административных должностях и вовлечь их в расследование проблематично. Искать же таковых среди сотрудников, работающих «в поле», тоже займёт много человеко-часов. Оттого-то вы были не против посредничества. Если бы кто-то проболтался, то, естественно, волонтёр бы сгладил углы неверным переводом, однако люди бывают разные: иные, как я, например, неплохо понимают устный и письменный английский, а вот с говорением — сплошная беда. Видимо, хозяин перестраховался, придумав отговорку о нежелании свидетелей с нами пообщаться. — Хм… Теперь, когда вы это сказали, я вспомнил, как прокурор Сато тоже поделился тем, что понимание английской речи у него превосходное, но вот сформировать осмысленное предложение никак не удаётся. — Перед Сугиямой-саном? — Да. — Хорошо. У генерала О’Мэлли полно денег, верно? Если он места себе не находил, так мечтал заполучить нарисованных монахинь да китайские вазы, было бы намного легче, договорись он сперва с покупателями, а потом уже заявись к Сугияме-сану с конвертиком. Как я понял, кабаретист чем-то насолил заму шефа разведуправления, и тому противна сама мысль платить кровными. Вызвано ли это прошлым сотрудничеством Брумфилда с Сугиямой-саном на почве биржевых спекуляций, или… основанием служило что-то иное? У вас есть догадки? — Я уже говорил, что мы, исполнители, не должны знать побуждений заказчика. Рассказывая всю историю, генерал словом не обмолвился о своём внутреннем мире. — Да уж… это настораживает. — Давайте отступим на шаг назад. Наше дело требует конфиденциальности. Следователи ОБОП не должны знать о разговоре в этом кабинете и о том, куда мы направимся. Предлагаю вам телефонировать Кондо, распорядиться снять с меня надсмотр. Мне не нравилось, к чему всё идёт. Я не верил в искренность побуждений Иванами и их прихлебателей. По-видимому, Арисима-сан нарочно пробовал запудрить мне мозги, но потерпел фиаско. Теперь же он манипулирует чувством жалости. Возможно, воплощается тот самый «план Б» — выманить меня из уютного места и прихлопнуть. В качестве контраргумента было бы логичным отметить, что это безрассудно в возникшей ситуации. Свидетели, коих в прокуратуре хоть отбавляй, запомнят, что Маэда перед гибелью куда-то уходил со следователем Арисимой. Детектив и генерал О’Мэлли до педантизма осторожны, оба держат публичное лицо. Если после таинственного исчезновения первого обвинителя что-то случится со вторым, недоброжелатели за это зацепятся. Брумфилд будет в восторге, нарисуется богатый компромат. Исполнителям должно вести себя тише воды, ниже травы. — Ладно… Я перейду в ваш лагерь. То, что вы творите — низко и омерзительно, но разжигать пожар войны из-за каких-то глупых холстов с вазами — хуже некуда. Условная сотня человек важнее. — Вы сделали правильный выбор, господин помощник прокурора. Деэскалация всегда лучше слепого фанатизма, ведущего лишь к большим разрушениям. Наша цель оправдывает средства. — Угу… Вы действительно не знаете, что произошло с прокурором Сато? — К сожалению, причины исчезновения остались для нас загадкой. — Я вас понял. Восемнадцатого числа вы следили только за Танакой-саном и его товарищами, или отрядили пару человек на кабаре? — За порядком в кабаре наблюдала Онуки. У вас есть какие-то соображения насчёт оставшейся троицы? — Да нет… просто хотел уточнить. Интересно получается. Они и не подозревают, что той, кто чуть не пустил план О’Мэлли под откос, могла быть их верная союзница. Но в теории… Зачем ей это?

***

14:40 Я покинул свой кабинет. Было пустынно, не считая полицейского поста и вечно возящихся клерков в общей конторе. Интересно, в каком же эвересте грязного белья пришлось копошиться Окумото-сан? Самое время немного успокоиться, отдышаться и рассказать про наш отдел. Он занимает третий этаж из шести воздвигнутых. Архитектура его напоминает чем-то христианское распятие: от круглой охранной будки по середине в разные стороны протягиваются четыре коридора. Тот, что спереди, выводит на лестничные марши и неработающий лифт между ними. Позади первой после начала спуска межмаршевой площадки стоит огромная стеклоблочная стена. Такие стены соорудили вдоль каждого «островка» напротив этажей для лучшей естественной освещаемости. Сегодня на улице переменная облачность, и солнечного света скудновато. Коридор справа от будки оканчивается конторой, в которой до недавних событий трудился ваш покорный слуга. Там у нас печатные станки, своя газовая плита на четыре конфорки. Правда, сейчас газа нет и в ближайшем будущем его появление не предвидится. Раньше мы могли похвастаться и собственным фототелеграфом. Года три-четыре назад руководство «пожертвовало» его на фронт. Если повернуть направо от входной двери и пройти через рабочие столы, то можно увидеть две соседние комнаты. Небольшой конференц-зал. Обставлен поскромнее, чем исполин на первом этаже, но роскоши нам не надо. И зал для совещаний. Также возле входа висит цепочка таксофонов. Они развешаны буквально повсюду, и не вижу смысла далее акцентировать на них внимание. Южнее ориентира — наши, рядовых прокуроров, служебные комнатушки. Защищают их хлипкие деревянные двери с вырезанными стамеской номерами. Мой номер — двадцать четыре. Символизирует двойную неудачу. Да уж, как корабль назовешь, так он и поплывёт. У Окумото-сан — тридцать три. Возраст Христа. Кабинеты выстроены в два ряда и идут параллельно друг другу, иногда прерываясь настенными телефонами. На дверях узкие щели для приёма писем. Смыкаются фаланги на мужском и женском туалетах. Копьё Марса и зеркало Венеры. Возле туалетов стоят кулеры для воды с бумажными стаканчиками в трубчатых держателях, из бутылей можно испить чистой не тифозной водицы. Прокурорская привилегия. Слева от всех — апартаменты начальников и самых выдающихся прокуроров. Первый класс. Это место работы Санэсады-сана, Сато-сана и барона Утодзавы. Двери у сливок прокуратуры украшены квадратными вставками из непрозрачного матированного стекла, на которых написаны имя и должность. Так по-американски. Ну… десятилетие назад это было модным дизайнерским решением. Соотечественники прилежно перенимали идеи иностранных творцов. Стены и потолок выкрашены в зелёно-коричневый, цвет стойкости и спокойствия. Долго за ними не ухаживали. Кое-где уже отшелушивается краска. Хорошо, что хоть паркетный пол драят ежедневно. Не хватало ещё опасных бактерий с улицы. Я добрался до ближайшего от меня телефона. Руки подрагивали. Отвлечённые размышления не помогли. Да, я чиню произвол, плюю на закон, но как иначе? Если бы кража происходила в более спокойные года и главным зачинщиком не был бы зам главы отдела разведки, то ни о каких компромиссах и речи бы не шло. Япония впервые в своей истории переживает оккупацию иностранными державами, и американцы на положении непогрешимых властителей. Мне не даёт покоя страх того, что за попытку встать поперёк горла О’Мэлли отыграется на моих близких, не говоря про возможные сопутствующие потери. И… Не скрою, история госпожи Онуки, остальных девушек бьёт колом в сердце. Кем я буду, если лишу их раскаявшегося покровителя? Тем более, что я вполне могу протолкнуть пробацию без денежного штрафа для нашего подследственного. Всё зависит от темперамента и настроения судьи. Лучшим способом убедить его станет письменный отказ потерпевшего от денежной компенсации и согласие на смягчение срока до «условки». Инициатива трудная. Сугияма-сан явно ненавидит тех бедолаг, один из них беззастенчиво украл подарки влиятельных друзей, что почти заставило владельца разрыдаться. Успокаивает достаточно непринуждённое отношение к преступлению самих креатур Брумфилда. Возможно, стоит надавить здесь. Перед звонком я вырвал один листок из записной книжки, приложил его к переплёту и поместил блокнот на внутреннюю сторону предплечья левой руки, придерживая от падения средним и указательным пальцами, точно офицерский планшет. Неплохая опора. Лучше оторвать лист заранее, чтобы потом не переписывать, коль дешёвая неподатливая бумага — детище военной экономии — повредится. Правой же рукой я досконально расписал связь прокурора Сато и следователя Арисимы с генералом О’Мэлли, их совместную аферу, роль госпожи Онуки, беспредел, творящийся за дверьми «Канраку», а также дальнейшие инструкции дежурившим на этаже офицерам. Если я не вернусь через два часа или Арисима-сан вернётся без меня, им надлежит прочитать записку, позвонить господину Кондо, попросить провести задержание управляющей и владельца кабаре, возможно, самого сыщика, затем выложить всю информацию Санэсаде-сану. Несколько дней я слал ему рапорты о проделанной работе, где делился и своими мыслями насчёт всей этой катавасии. Пока что я вынес следователя за скобки по недостатку улик, но отныне не вижу причин себя ограничивать. И самое главное — обеспечить безопасность Харуэ и Масафуми. Тотчас же вывезти родных в поместье графа Кикукавы в Омори. Он тесть Ватару-сана и их родной дедушка, необычайно уважаемый человек, бывший губернатор Хёго и член Палаты пэров со знакомствами чуть ли не до императорской фамилии. Он вполне смог бы дать сговору должную огласку. Не будут же О’Мэлли, Файнштейн и Брумфилд расстреливать всех депутатов… наверное. Авантюра, скажем откровенно, необдуманная. В корне не ясна конфигурация сил в Верхней Палате. Допускаю, что скандалу не дадут продвижения в ходе внутренних козней. Замнут, пусть с трудом, и кражу, и работорговлю, и убийство служащего прокуратуры. Якудза тоже не станет сторонним зрителем. Защитить репутацию партнёров — дело святое. Я ужасно боюсь испытывать судьбу, встряхивать и переворачивать жизни моих любимых с ног на голову, нагнетать страх и паранойю, увязывая их в этот безумный крестовый поход. Это крайний шаг, в котором вероятность провала, несмотря на все преимущества ОБОП и Корэнори, всё ещё перевешивает вероятность успеха. Надеюсь, что граф Кикукава договорится хотя бы о сохранении жизней внучат. Я сунул листок под обложку папки, прошёл до будки и, обговорив условия с полицейскими, вручил им сшитое досье. Далее поинтересовался, не совершал ли сыщик что-нибудь странное по дороге в мою коморку. Мне ответили, что странным-то это не назвать, так как Арисима-сан да Сато-сан работали вместе на протяжении нескольких дней, но перед тем как навестить меня, заговорщик зашёл в кабинет уже своего бывшего повелевателя. Дверь была заперта, и Арисима-сан отпер её дубликатом ключа с биркой, указывающей на то, что предмет взяли у главного администратора. На этом всё. Думаю, спрошу, зачем понадобилось туда хаживать по возвращении из Уэно. Пока что нет времени на долгие разговоры. Что же, поспешим обратно к телефону. Поговорили продуктивно: я сказал, что Арисима-сан чист и слежку за ним и его жильём необходимо отменить. Попросил также старшего инспектора не отходить от трубки в ближайшие два часа. Мне или моим помощникам будет что добавить. Спустя пятнадцать минут Кондо-сан перезвонил и уведомил о том, что соглядатаи, получив приказ покинуть посты, мчатся обратно в отдел. Ладно, с Богом.

***

14:57 По возвращении я обнаружил, что детектив всё это время сидел неподвижно. Буквально не шелохнулся. — Хотел бы спросить… — сказал он слегка разочарованно, не оборачиваясь. — Вы ведь писали рапорты о ходе расследования? В них содержались ваши контакты с ОБОП и инспирированный вами шпионаж за мной? — Нет… Я не был уверен, что из этого выйдет, и поэтому умолчал. В отличие от госпожи Онуки, доказательства вашей вины не были столь уж обоснованными. — Хорошо, — следователь встал со стула и повернулся в мою сторону. — Полагаю, мы можем идти? — Д-да… Мы спустились в вестибюль прокуратуры на первом этаже. Обычный, ничем не примечательный предбанник со скамейками для ожидания и приёмным пунктом. Здесь моего приглашения должны были ждать сотрудники кабаре, ростовщики и господин Такасиро. К моему изумлению, в зале не было ни единой души. Даже регистратор куда-то отлучился. — Я позаботился о том, чтобы нас не потревожили. Сказал, что помощник прокурора отменил встречи. — И вам… поверили? — Мне привыкли доверять. 15:03 Тёплый, почти летний ветерок защекотал щёки и нос, когда мы с Арисимой-саном вышли на улицу. Погода перед сезоном дождей немного улучшилась. Солнышко спряталось за облаками, остудив воздух и землю. Касумигасэки, как всегда, бурлил жизнью. Сотни велосипедистов, рикш, несколько служебных легковушек и пассажирских автобусов разъезжали вдоль главной магистрали района, поднимая густые шлейфы пыли. От одного этого вида почему-то начало мутить. Прямо перед нами вздымались здания Столичной полиции и Министерства внутренних дел, справа от нас впритык — Окружного и Апелляционного судов. Фактически мы представляем собой единый комплекс сооружений, поскольку прокуратура законом прикреплена к судам. Застройщики поняли это дословно. Слева — Министерство сельского хозяйства. Сейчас «агрономам» сложнее всего. Сутками напролёт они кумекают над новой земельной реформой, нацеленной наконец решить вековую проблему Японии. Несправедливое разделение угодий. Подавляющее большинство мужчин-прохожих одеты в строгие классические костюмы. Исключения составляют забредшие из простых районов рабочие и слегка оторванные от реальности пенсионеры. Они носят кимоно, юкаты и кокумин-фуку — одежду гражданской обороны, очень похожую на военную. Дешёвую в производстве. Состоит из простого кепи, френча и брюк разных природных тонов. Специальным указом правительства её ввели для всех представителей мужского пола, окромя госслужащих, чтобы урезать затраты на текстильную промышленность и вселить чувство «осаждённой крепости». Каждый подданный Императора — своего рода солдат. С прекрасными дамами же всё намного разнообразнее. Кое-кто облачён в западные платья, некоторые, как Харуэ и Окумото-сан, щеголяют в женских деловых нарядах, иные — в кимоно и юкатах. Как я сказал пару недель назад, мысленно обсуждая прошлый модный образ Окумото-сан, до войны в крупных городах господствовало мнение, что выйти из дому в традиционном балахоне — моветон. Это истинная правда. К концу тридцатых — началу сороковых восемь из десяти токийцев и токиек вне зависимости от материального достатка предпочитали западную одежду. Символ прогресса и принадлежности к обществу будущего. С началом оккупации многие распродали свой гардероб, чтобы прокормиться. Теперь же чем дальше от центра города, скоплений фирм, банков и государственных органов, в которых служащим надлежит выглядеть «прилично», тем больше можно встретить людей в блёклом домашнем и полувоенном облачении. Возрастает шанс и остаться в одних трусах, шпана не дремлет. То-то меня поразил внешний вид Арисимы-сана, да того охранника в секции КПЗ. По-моему, всем полицейским при повышении до ранга следователя выдают классический костюм по размеру. Решил поиграть в аскета? Ехать в Уэно на трамвае с остановками — приблизительно двадцать минут. На рикше — в лучшем случае минут тридцать, а то и все пятьдесят. Ни о каких таксомоторах, понятное дело, и мечтать не приходится, а автобусы пока что ходят только до тех мест, где движение железнодорожного транспорта затруднено или отсутствует. Только я собрался пойти к остановке, как меня одёрнули. — Предлагаю проехать на поезде со станции Юракутё, — обратился ко мне сыщик, не отпуская рукав. — Мы пожертвуем временем, но вы обязаны кое-что увидеть. Я сглотнул. Что я обязан увидеть? Неужто он столкнёт меня на рельсы? Впрочем… Что мешает ему проделать то же самое, но с трамваем в качестве орудия убийства? Думаю, поезд справился бы наверняка. Хорошо. Выбора нет. Я поднял свободную от портфеля руку, голосуя. Не прошло и пяти секунд, как к нам пристроился бегун. — Полиция, — Арисима-сан раскрыл удостоверение прямо перед носом простака. — Отвезите нас до станции Юракутё. Срочно. Мы запрыгнули в коляску, и извозчик рванул, как савраска. За шесть минут мы проехали Императорские сады и почерневший от пожаров парк Хибия. Несколько лет назад огромнейший амфитеатр в парке стали использовать для размещения зенитных батарей. Сегодня там выжженный пустырь. Юракутё встретил нас подросшими железобетонными и каменными постройками, которые создавали впечатление стражников, отделявших административную часть столицы от деловой. Если застройка Касумигасэки была монументальной, то в Юракутё поражала всякое воображение. «Токийский Манхэттен», как когда-то выразился повидавший мир Ватару-сан. Район толком не пострадал от бомбёжек, так что американцы с удовольствием экспроприировали его себе. Интересно, что они думают, глядя на ползущих снизу японцев-муравьёв? Рикша «пришвартовался» к тротуару у входа на станцию. Около неё бродил небедно выглядящий люд. Элита на служении у заокеанских даймё. Мы слезли с коляски и поднялись на перрон, купили билеты в кассе. Электричка пришла через десять минут. К тому моменту на платформе разрослась хаотичная толпа. Краешком глаза я заметил, как Арисима-сан что-то достаёт из сумки. Сердце забилось быстрее. Нет… Он не посмеет. Крайне нелепый манёвр. Как оказалось, это был обыкновенный белый платок. — З-зачем он вам? — Не советовал бы прикасаться к поручням голыми руками. Потом будете страдать. У вас хоть есть чем защититься? — Н-нет… — У меня имеется куча платков, подаренных Харуэ, но именно сегодня я, как назло, оставил все дома. — Держите, — полицейский протянул мне новый. — Это подарок в знак нашего сотрудничества. — Что же, благодарствую, — надеюсь, в нём не спрятан возбудитель сибирской язвы. Толкаясь и лягаясь, наш разношёрстный сброд криво-косо утрамбовался по вагонам. Автоматические двери закрылись, и в воздухе завитало головокружительное амбре: плесень, нафталин, протухшая рыба и скисшее молоко. И представить страшно, что принесёт нам жаркий август. Было тесно. Кто-то да умудрялся наступать мне на туфли. Поезд промчался сквозь Маруноути. Главному предпринимательскому району, царству некогда могущественных дзайбацу, повезло меньше. После бомб он превратился в бесформенное нечто. По руинам скатывались чёрные слёзы поражения — следы языков пламени. Башня Нарахаси, один из самых высоких небоскрёбов Токио в виде перевёрнутой буквы «Т» со слегка более широкой «ножкой», выглядит как надгробие былого экономичнесого могущества. И тем не менее назвать Маруноути заброшенным язык не поворачивается. По сравнению с предыдущим годом он расцвёл. Многие бизнесмены вернулись из эвакуации и возродили фирмы. Схожая картина наблюдалась в Нихонбаси — финансовом сердце Японии, и Отэмати — центре журналистики. Проезжая Канду, я невольно вспомнил о семействе Окумото-сан. Кажется, токийский филиал торговой компании её дедушки, который впоследствии стал головным офисом, находится где-то здесь. Спустя ещё восемь минут езды на север мы наконец прибыли до станции Уэно. Об этом оповестил записанный голос дикторши из динамика внутри вагона. Удобная технология. Такую же аудиоаппаратуру установили в прокуратуре до войны. Скорее бы уже наладили электроснабжение. Толчея распылилась по огромному вокзалу. Первое, что я почувствовал, это невыносимый запах мочи, фекалий и рвоты. Он не отступал ни на мгновение, всецело обволакивая нас, сжимая медвежьей хваткой. У стен и колонн на расстеленных футонах сидели матери с детьми — от грудничков до отроков, простые рабочие в кокумин-фуку, конторские служащие в пожелтевших рубашках, фронтовики… Потерявшие одну конечность или лишившиеся обоих, слепые, с изувеченными или обожжёнными лицами, пробитыми, перебинтованными грязными повязками головами. У всех нездоровая землистая кожа, некоторые отчаянно держатся за животы. В волосах ползают вши, откладывая гниды. На кафельном полу куда ни ступи — увидишь коричневые лужи засохших испражнений с кровяными примесями. Их уже поедают слетевшиеся рои мух. И это… Япония? Мне казалось, такая антисанитария возможна разве в отсталых иностранных колониях. — Как вы можете видеть, все эти люди потеряли дом. Банки выдают ссуды на строительство и ремонт, но получить деньги или стройматериалы сразу удаётся единицам. Остальные ждут своей очереди или берут кредит у якудза. На вокзалах и станциях живут самые отчаявшиеся, кому нечего заложить на погашение. Из-за ослабленного иммунитета их здоровье подрывает инфекция, а кровь высасывают вши. Клан Иванами решил прийти на помощь. Я внимательно осмотрел местность. Похоже, сидячих и лежачих здесь почти столько же, сколько прохожих. Часть постелей пустует. — Правда ли, что кредитные организации, связанные с различными ОПГ, обманывают клиентов? Танака-сан рассказывал, как занял восемь тысяч, не прочитав полностью условия договора. В итоге ему накрутили ещё семьдесят две. Не проще ли прикрыть те лавочки, чтобы не разорять простых тружеников? — Я слышал, мошеннические схемы в ростовщичестве противоречат официальной позиции кланов, подотчётным Хабури и Иванами. Провинившихся обычно наказывают. Я передам ваши слова верхам, и если обвинения подтвердятся, деньги раздадут обратно. — Хм… ну, удачи им, — сказал я с едва уловимой ноткой иронии. Честно говоря, походит на слабую отмазку. Не верю, что в сребролюбивых гангстерах вдруг проснулись ярые моралисты. В любом случае, не мне их судить. — Ещё Танака-сан признался, что именно обман натолкнул его на грех. Допустим, кансаец занимал восемь тысяч на кражу, почему тогда соврал мне? Хотел себя обелить? — В этом нет ничего странного. Танака — патологический лжец, вор и лицемер. Мне доводилось командовать взводом, в котором служил его племянник, тот самый надзиратель КПЗ Такасиро Сюго. Парень многое рассказал о своей семье. Когда его мать была подростком, бабушка с дедушкой погибли, и дядя стал зарабатывать кражами, грабежами и разбоем. Он мог пропадать месяцами, а потом ни с того ни с сего объявлялся, умолял укрыть и выклянчивал деньги. Потом брата впервые арестовали, он обокрал какого-то крупного авторитета. Боясь попасть под горячую руку, девушка сбежала со своим возлюбленным в Киото. Во время войны нерадивый родственничек слал ей письма, где уверял, что поднялся на ноги, устроился на престижную работу в Токио и живёт припеваючи. Призывал переехать к нему. Сестра не верила. Поэтому после того, как Такасиро выселили, они предпочли эвакуироваться к двоюродному брату отца в Дзуси, чем к родному брату матери в Токио. По просьбе главы семьи их родственную связь скрыли. Не хватало ещё, чтобы Танака докучал законопослушным фермерам-собственникам. В декабре прошлого года Сюго демобилизовали, и он вернулся в Дзуси. К тому времени городок захватили уличные банды, которые в сговоре с местной полицией вымогали еду и припасы у простых жителей. Родители погибли в авианалёте, навещая иокогамских приятелей. Старшая сестра, Нацумэ, уехала поступать в Кэйо, а младшая, Нана, лишилась рассудка, став свидетелем трагедии. Упаднический вид поселения оставил отпечаток на душе. Сюго решил не обременять живших впроголодь хозяев. Забрав сестрёнку, он нашёл приют у Танаки. Обитать там было ничуть не лучше: дядя заставлял племянника подворовывать, иногда угрожая тем, что за отказ вышвырнет его вместе с сестрой на улицу. К счастью, одним зимним днём Сюго встретил меня. Я выслушал, подбодрил, пригласил в полицию, выделил ему комнатушку. Нану отдали Нацумэ, ей виднее, как корректировать подобные недуги. Если не верите мне, можете спросить самого заключённого. — Спасибо за пояснение… Наверное, так и сделаю. Взгляд остановился на входных дверях в уборные. С приколоченных гвоздей свисали таблички: «ЗАКРЫТО НА ТЕХНИЧЕСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ». Понятно. За неимением доступа к туалету, бедняги опорожняют желудок и кишечник прямо на пол. — Отчего здесь… так грязно? Технический персонал и реальные санинспектора уделяют внимание гигиене? Окуриванию вшей? — Поздним вечером уборщики стараются навести порядок. Не хватает чистящих средств, и получается из рук вон плохо. Сотрудники противоэпидемических штабов не в состоянии каждодневно опрыскивать все вокзалы и станции ДДТ. Его накапливают на большую кампанию в середине июля, часть отправляют крестьянам для борьбы с летними вредителями. Обычно для станции Уэно опрыскивание проводят раз в неделю, по субботам, но у токийских вшей и шигелл выработалась резистентность к редким дозам прорывного инсектицида, и к следующей субботе всё возвращается на круги своя. Куда больше в этом отношении повезло станциям Синдзюку, Сибуя, Икэбукуро — другим крупным железнодорожным узлам с развитой инфраструктурой. Их опрыскивают раз в три дня, и бездомные там в целом здоровее. До июля Иванами пытаются как-нибудь облегчить муки жителей Уэно. Префектурная управа и так к ним несправедлива. Мы поспешили выйти на свежий воздух, и тут до меня дошло, что означала фраза о несправедливом отношении. Район был почти полностью чёрным. Не в том смысле, что его населяли африканцы, конечно. Вокруг высокого вокзала раскинулось обширное, в целый гектар, пожарище. Из земли торчали чёрные фундаменты с обрушившимися на них чёрными срубами и чёрной черепицей, чёрные обгоревшие внутри и снаружи каменные коробки, чёрные столбы. Я глянул вверх. Небо не было изрезано паутинами телефонных, телеграфных и проводящих электроток проводов. Получается, Уэно впрямь изолирован от остального города. Где-то вдали виднелась трамвайная остановка. Вторая смычка, включая поезд, между районом и другими частями Токио. Однако «свежие» дома всё же наблюдались: дюжина приличных крепких и под полтысячи, если можно так выразиться, аварийных. Размером с походную палатку, стены из тонкой фанеры или гофрированных листов металла, крышей служит что подвернётся. На верёвках, очерчивающих личные владения этих несчастных людей, сушится бельё. Слабый вихрь точно разметёт эти халупки аж до Окинавы. Наблюдая за разрушениями, невольно вспоминаешь слова Аттилы, вождя гуннов: «Там, где я прошёл, трава никогда не будет расти». Кое-кто выделялся на общем безнадёжном фоне. Ряды жриц любви вдоль главной улицы, идущей от станции. Все разодеты в яркие разноцветные летние рубашки, очень короткие юбки. Импортный макияж на личиках. Что ж, сутенёры умеют привлекать внимание. Наверняка на уход и содержание «активов» были затрачены баснословные деньжищи. Я последовал за Арисимой-саном по дороге, как ко мне подошла миловидная девчонка студенческого возраста. На ней розовая хлопковая рубашка с короткими рукавами под стать сезону, бледно-лавандовые юбчонка и шейный платок. Волосы цвета известковой глины завязаны в конский хвост, в задорных серо-зелёных глазах прослеживался некий шаловливый огонёк. — Ну привет, красавчик! ~ — «Институтка» радушно улыбнулась. — Ты, погляжу, весь чистенький, опрятненький и одеваешься с иголочки. Слу-у-у-шай! ~ — Пренебрегая всякому личному пространству, она принялась наматывать мой галстук на указательный палец. — Давай-ка за этот галстучек я сделаю тебе приятно ручечками. Если захочешь, можешь даже «выстрелить» мне в ротик, но, чур, никаких проникновений без доплаты. Идёт? ~ Трудно поверить, что из уст особы с таким, на первый взгляд, непорочно-детским выражением лица могла вылетать прямолинейная разухабистая похабщина. Почему-то я вспомнил о товарке госпожи Онуки, госпоже Саяке. Ей тоже приходилось переступать через гордость и правила приличия ради того, чтобы заработать на пропитание. Возможно, на сегодняшнюю незнакомку, сродни случаю в «Канраку», давили «работодатели», угрожали, шантажировали. Проституция вне отведённых под это кварталов в Японии незаконна, и теоретически я имею право арестовать тех девушек на тротуаре, передать специальному отделу. Если бы не одно «но»… Руководитель вышеназванного отдела разослала письма коллегам с прошением приказать всем служащим прокуратуры и полиции не преследовать проституток, работающих в кварталах обычных, во избежание провоцирования кланов якудза, как известно, являющихся главными выгодополучателями этого безбожного начинания. Ходят слухи, что ей самой слали письма с угрозами изнасиловать её дочерей прямо у неё на глазах, после чего отпилить ей голову двуручной пилой, если чиновница продолжит «сгребать товар». Как бы мне ни было жаль жертв трагичного стечения обстоятельств, подложить свинью коллективу — есть смертный грех. Оттого-то абсурдным кажется филантропический порыв бандитского зверья, пусть и с зёрнышком рационализма — не допустить голодного мора покупателей. С другой стороны, молва о запугивании может оказаться преувеличением. Официальных комментариев не давали. Это, разумеется, не отменяет прочих засвидетельствованных «подвигов» человеконенавистников в наколках. Более вероятным, соответствующим духу якудза выходом из проблемы станет банальное принуждение занимать больше денег у контор, влезать в глубокие долги или выполнять грязную работу за еду. Касательно же народного негодования, его вполне можно подавить, разгромив существующие профсоюзы через О’Мэлли, или внедрить своих «агентов влияния»… Так я думаю. Да уж… Тяжёлая выдалась неделька… Или я принимаю за истину спонтанную перемену характера ОПГ, или устраиваю мясорубку, и из-за меня погибнут люди. — Извините, сейчас я сильно занят. Давайте как-нибудь в другой раз, — я мягко улыбнулся и полез было за кошельком, чтобы вручить стоиеновую купюру. Десять лет назад на неё можно было жить целых три месяца, мало в чём себе отказывая. К маю текущего года она обесценилась настолько, что хватает лишь на трёхдневный запас перловой крупы и бататов. Про рыбу, мясо, рис, овощи и говорить нечего. Они дороже в разы. Тут меня одёрнула невидимая рука. Стоп. А что, если… всё это ловушка? Арисима-сан знает про мою сердобольную натуру. Вдруг он наказал девушке подойти ко мне, а сподручному засесть с фотоаппаратом в укромном месте. Когда я протяну банкноту, «вылетит птичка» и этим снимком меня посадят на цепь. От этих отморозков можно ожидать что угодно. — Что же, храни вас Господь! Ускоренным шагом я поравнялся с детективом, и мы продолжили путь. Спустя пару минут блужданий по лабиринтам трущоб мы вышли к трёхэтажному кирпичному зданию серого цвета. Опалённому, усеянному трещинами и проломами. Крыша и половина третьего этажа обрушились, арочные окна выбиты, от деревьев во внутреннем дворике остались одни головешки. Ужасающие доказательства того, на что способны современные орудия войны. Около секционного забора из кованых прутьев, ограждающего эту «двухсполовинойэтажку», стоял грузовик «Исудзу Тип 94» с шестиколёсным шасси и узкой, едва умещавшей водителя и пассажира кабиной. В кузове башенками сложены ящики пачек мыла и мясных консервов. К нему выстроилась довольно длинная очередь рабочих, служащих и домохозяек с маленькими детьми. Внешний вид у них хилый, призрачно-бледный, многие почёсывали тело и ломкие сухие волосы. Пожилой мужчина в алой гавайской рубашке (видимо, досталась от американцев) раздавал по одной пачке мыла и одной консервной банке на человека из двух раскрытых ящиков, снятых с башенок и стоящих чуть поодаль у борта. Рядом с ними лежало что-то вроде чековой книжки. Старик вырывал чеки и клал их на подаяния. У двери кабины со стороны шофёра, оперевшись на деревянную бейсбольную биту, курил молодой человек в полевой форме морского пехотинца, напоминавшей своим цветом песочный пляж. Две капральские петлицы на отлётах воротника. С морпехами шутки плохи. Получив свои порции, люди становились по флангам колонны, словно бы в ожидании какой-нибудь вкусной добавки. Хотя… Поведение у них скорее напоминало свору выдрессированных собак. — Вот доказательства, — хладнокровно отрапортовал Арисима-сан. — Надеюсь, вы удовлетворены? — Хм… Что это за книжка, из которой вырывают клочки бумаги? Чековая? — Почти. Не у всех есть возможность купить или изготовить древесного угля. Мыться тёплой прокипячённой водой — способствует лучшей гигиене. Эти клочки, выражаясь современным языком, скидочные купоны на топливо. — Зачем это народу сбиваться в толпы около очереди, вместо того чтобы пойти домой или на работу? Они чего-то ждут? — Сообщество здесь дружное, добрососедское. Похоже, они хотят убедиться в том, что материальную помощь раздали каждому. — Хорошо… Допустим. Где мы сейчас? — Возле муниципальной управы Ситая. — То есть… местным властям известно, что вытворяет организованная преступность? Они сотрудничают друг с другом? — Да, им приходится. Губернатор не спешит выделять средства на перестройку и социальные нужды. Якудза в этом плане более щедрые партнёры. — Вы ведь живёте в Уэно, верно? — Верно. — По сообщениям следователей ОБОП, ваш дом выглядит новеньким. На какие деньги вы его отстроили? Льготы полицейским отменил Макартур. Он вообще не жалует японскую полицию, сильно урезал финансирование, поувольнял половину сотрудников, и теперь мы, я имею в виду всех правоохранителей, страдаем колоссальной нехваткой ресурсов. Вы, как я понял, давно выполняете поручения ОПГ и со своей доли возвели себе новое жилище. При этом одеваетесь вы скромно, по-провинциальному. Какой смысл вам надевать личину бессеребренника? Стремитесь создать образ библейского пророка ради манипуляции бывшими сослуживцами? — Вы правы касательно того, что я беру вознаграждение за работу с якудза. Но не из-за корысти. У меня есть жена. Она тяжело больна, прикована к постели. Ей необходимы регулярные инъекции дорогостоящего лекарства и приличное жильё, чтобы не умереть от дизентерии или переменчивой погоды. Я даже продал костюм, который мне выдал департамент, когда мне не хватало на очередную дозу. Я лишь пытаюсь сказать, что в наше неспокойное время все вынуждены чем-то жертвовать ради близких. В глубине души вы сами не тяготеете вступать в роковую схватку, подвергать опасности тех, кто окружал вас всю сознательную жизнь. — Да… Ваша правда… Не знаю, что и думать об увиденном. Если предположить, что история об охватившем якудзу реформаторском духе правдива хотя бы на половину процента, уже стоит разменять уголовника Танаку на благую инициативу, «сохранить статус-кво». — Что же, мы можем рассчитывать на партнёрство? — Да, можем. Давайте поскорей сфабрикуем это дело. Само собой, с вашими пояснениями и моими поправками, чтобы не казалось, будто оно сшито белыми нитками.

***

Когда помощник прокурора Сохэй Маэда и следователь полиции Кадзума Арисима скрылись из поля зрения морпеха, он бросил недокуренную сигарету «Лаки Страйк» на грязную запыленную дорогу, притоптал каблуком армейского ботинка, выдыхая последнюю струю дыма. Затем несколько раз постучал битой по кузову: — Дед, завязывай хернёй маяться! Ушли они! — Тады и нам пора… — ответил старик, раскладывая по ящикам всё, что держал в руках. После чего укоризненно оглядел стоящих по сторонам жителей Уэно с консервированной едой и мылом. — А вы что встали как вкопанные?! Сдаём по одному! — Он указал на место, куда только что сложил «пожертвование» для следующего в очереди. Подозрения Сохэя, терзавшие его всю дорогу, подтвердились. По возвращении из «Канраку» Арисиме действительно телефонировал О’Мэлли, они обсудили исчезновение прокурора Сато и вставшую перед ними задачку в лице «нового короля». Бывший до этого уравновешенным и расчётливым, бригадный генерал поддался некоторому аффекту, потребовав проследить за Маэдой до дома и подстроить возгорание, вызванное несчастным случаем. Взыграла горячая кельтская кровь. Арисима сумел вразумить американца, убедить его в том, что с назначением им в общем-то повезло. Маэда говорит и ведёт себя как не совсем оперившийся ещё новичок, искренне верит в добро и справедливость, будто бы положительный персонаж детской сказки. Есть в нём и какое-то «сострадательное женское начало», которое можно использовать себе на пользу. Но, ко всему прочему, он не обделён логикой, рассудительностью и интуицией. Двадцать девятого мая следователь решил продолжить гнуть свою линию с виновностью Танаки. Если же помощник прокурора останется непоколебимым, в ход пойдёт план «Б»: О’Мэлли признается в своей вине через посланника, выложит все этапы подготовления, подневольное положение многих сотрудников женского пола и главную сподвигшую на соучастие мотивацию Хёки. От себя Кадзума добавит, что Иванами, за невозможностью заниматься благотворительностью на чёрном рынке, получили в награду продукты питания и гигиены, которые тайно раздадут самым обедневшим слоям населения, уговорит Сохэя проследовать за ним в Уэно. Этот район был выбран неспроста: он сочетает в себе как повальную разруху, так и удивительное равнодушие столичных властей к потребностям простого жителя. В придачу, он находится под властью вассалов Иванами. Идеальное место для слезливого спектакля. Если бы Маэда не поверил с лёту, то в таком случае ему бы дали визитку с тем самым «экстренным» номером телефона или сегодня же устроили встречу с организатором в Юракутё. «Видимо, — подумал следователь, — парень не стал сидеть сложа руки и собрал некоторые доказательства вины обоих генералов. Его реакция на пушкорылость О’Мэлли и Файнштейна была менее эмоциональной, не под стать новости о вовлечённости одной из крупнейших группировок в Токио». Это удачно. Партии мясных консервов и мыла ранним утром отгрузили на грузовик с местного чёрного рынка, куда они попали путём выставления на продажу гуманитарной помощи. Жители Уэно должны были собраться у муниципальной управы в два часа дня и изображать очередь за бесплатными товарами до тех пор, пока помощник прокурора не клюнет на удочку. Если потребуется, подходить кругами по несколько раз. Взамен пообещали напечатать и распределить особые скидочные купоны на покупки определённых категорий продукции на чёрном рынке. За каждый «круг» давали по одному купону. Чтобы никто не сбежал, людям наказали не уходить далеко, а пристроиться где-нибудь поближе. Сохэй с сомнением отнёсся к такому столпотворению и справедливо назвал его «сворой выдрессированных собак». Но выбора не было. В голове всякий мнит себя великим героем. Попробуй поважничать перед кем-то, кто на тысячу голов выше тебя, и твоих близких заклеймят национальными предателями, реакционерами и милитаристами, прежде чем развесить их внутренности по дому, точно рождественские гирлянды. За минуту до того, как расправятся с тобой, конечно. Здесь на статус и не глянут. «Свято место пусто не бывает». Безусловное большинство сражённого страхом народа бросилось выполнять приказание. Были и те, кто стоял неподвижно, накрепко обняв то, без чего тяжело обойтись в современной Японии. — Л-л-лучше бы… — процедил один ветеран в грязной тропической форме. — О-о-отблагодарили нас н-н-натуральным п-продуктом. М-м-мы здесь п-п-полтора ч-часа к-к-круги н-н-наматываем. — Да! — согласилась стоящая позади домохозяйка бальзаковского возраста в кимоно бобрового цвета, поверх которого надет утративший исконную белизну каппоги. — Эти копеечные скидки никак не помогут. Всё равно зарплаты растут непропорционально инфляции. В этот миг по скопищам непокорных прокатилась волна возмущения. Кто-то выкрикивал требования расплатиться как подобает, кто-то называл якудза дрянью и аспидами, кто-то тихо сжал кулаки. Кутерьма готова была взорваться в любую секунду, смести и бандитов-охранников, и перевернуть сам грузовой автомобиль. В чувства мятежников привело дуло наставленного на них пистолета-пулемёта Томпсона. Гневливый пенсионер не стал мириться с нахальством и, оскалившись, налившись кровью, полез в кузов доставать спрятанную за ящиками «чикагскую пишущую машинку». Военного образца, с коробчатым продолговатым магазином на тридцать патронов. Женщины крепче обхватили своих деток, мужчины самоотверженно заслонили собой тех, кто слабее. Поспешившие вернуть «помощь» застыли изваяниями. — Стоять на месте, бляди! — прикрикнул автоматчик. — Чуть дёрнетесь, перестреляю всех к ебеней матери! У простых тружеников перехватило дыхание. Им уже не казалось блестящим закатывать заведомо провальный скандал. Якудза слов на ветер не бросают и без усилий расправятся с любым, вставшим у них на пути. Кто их остановит? Прикормленная местная полиция? Или пресса, кишащая ставленниками О’Мэлли? Никто. И ответ на этот вопрос был всем очевиден. — Радуйтесь, — морпех, до того карауливший у двери водителя, вальяжно вышел к разыгравшейся сценке, — что вам хоть что-то перепало. А ты, хабалка, иди вон, — он вытянул биту в направлении станции, — пиздой торгуй. Тебя там и накормят, и отмоют, и накрасят. Тем более пропорции-то располагающие. На эти оскорбительные выпады женщина, поддержавшая товарища по несчастью, лишь нырнула за забор из мужчин. — Ну? — нахал самодовольно ухмыльнулся. — Сдаваться будем? Или вы по-хорошему не понимаете? После столь вразумительного аргумента никому больше не взбрело перечить. Люд покорно рассовал ушедшую налево гуманитарную помощь, вернулся на свои места, ожидая милосердной подачки. — Нате, расписываться не надо, — «бейсболист» швырнул купонную книгу в толпу. — Осталось немного. Нарвёте кто сколько хочет. Ах да, нет смысла жаловаться в профсоюзы. У нас везде свои люди. О крамоле мы узнаем, и тогда вам не сдобровать. Закрыв передний откидной борт на щеколду, двое сообщников запрыгнули в кабину с подножек и поспешно уехали. В лица плебсу стрельнул едкий дым из выхлопной трубы.

***

16:00 Мы добрались до прокуратуры ровно к четырём. Поднялись на третий этаж. Будем обсуждать, что делать дальше. — Арисима-сан, — обратился я к своему соучастнику в преступлении, — вы пока подождите меня в кабинете, а я пойду сделаю звонки в Адзабу и ОБОП. Во-первых, надобно разобраться в семейном бедламе обвиняемого, а во-вторых… попросить оставить в покое и особняк господина Сугиямы. Наблюдение, если можно так выразиться, было повсеместным… — Хорошо. Если Кондо спросит, как я смог отстроить дом, ответьте, что у меня оставалось несколько участков земли, которые банк с радостью приобрёл и предоставил мне все средства вне очереди. Так написано в моей налоговой декларации. Она есть у начальника. — Как скажете… Ненадолго мы расстались. Пользуясь моментом, я забрал папку с запиской у охраны, засунул обратно в портфель. Подошёл к настенному телефону. Уже через минуту Танаку-сана притащили на разговор. Я настойчиво спросил и о мотивации денежного займа, и об отношениях с членами семьи. К моему глубочайшему разочарованию, всё сказанное Арисимой-саном от начала и до конца оказалось правдой. Наивно, впрочем, было надеяться, что уголовник с несколькими «ходками» вёл праведную жизнь. Но зачем врать следствию? Хотя… и тут можно найти, как выкрутиться: защита персональной чести, достоинства и всё в этом духе. Последующие оправдания собеседника мои мысли подтвердили. Тогда я немного пожурил его за обман и поделился горькими новостями: — Я поговорил с кое-какими влиятельными людьми, и… В общем… Похоже, вам придётся взять вину на себя. Извините. — Ч-чому же…? — он тревожно сглотнул. — Видите ли, условия, с которыми я столкнулся, — непреодолимы. Очень многие хотят приписать вам это преступление. Но не переживайте. Я договорюсь с потерпевшим о том, чтобы он дал согласие на смягчение наказания до условного. Будете раз в неделю отмечаться в полицейском участке по месту прописки. От вас требуется написать письмо на имя владельца кабаре с прошением о снисхождении. Обязательно акцентируйте внимание на недуге вашей племянницы и нахождении её на вашем попечении. Да, даже если это неправда. Всё равно документы у всех сгорели, а до полного восстановления ещё ждать да ждать. Говоря о документации, Нана-сан где-нибудь проходит лечение? — Хм, по-моему Нацумэ говаривала, що будет отводить сеструню на приёмы в лечебницу «Внутренний Свет» в Нэриме. — А точный адрес вам известен? — Не, звиняй, хлопец. Меня там николы не лечили. — Ладно, посмотрю в справочнике… Вы пока пишите письмо. Не забудьте назвать полное имя опекаемой. Я к вам скоро заеду. После Танаки-сана я перезвонил господину Кондо. Как мы и договаривались, он не отходил от аппарата. — Мы провели проверку деятельности господина Сугиямы и госпожи Дейзи и на данный момент не обнаружили чего-либо противозаконного. Думаю, лучше вам прекратить надзирать за ними. — Хм… Вы уверены? Мне тоже слали фотоотчёты. Должен же я знать, чем занимаются мои подчинённые! Так вот, побои тех девушек и визит владельца в банк на следующий день несколько настораживают. Мы натолкнулись на такую сценку лишь единожды, но у нас есть все основания полагать, что в том кабаре имеет место подневольный труд. Причём в самом что ни на есть оголтелом его проявлении. — Ах, это… — Я вздохнул. Не сосчитать, сколько раз за всё расследование запятнал я душу грехом обмана, и в очередной раз придётся пренебречь мне христианскими постулатами. Наверное, страх не за свою шкуру, но за целостность и сохранность тех, кто всю сознательную жизнь окружал тебя, кто выпестовал в тебе того, кем можно гордиться, кто каждую минуту находился рядом и поддерживал тебя в самых трудных испытаниях, есть чувство, перечёркивающее любые, даже светлые, убеждения. Мне очень жаль, что я ничем не могу помочь. Очень жаль. — Сегодня я поговорил с пострадавшими и свидетелями наедине. Даже до виновников дозвонился. Они рассказали, как обстояли реальные дела: в тот день часть артисток пригласили на выступление в казармы Харди по случаю дня рождения коменданта. Солдаты перебрали с выпивкой и стали распускать руки. Одна выступающая сильно повредила лодыжку, и её госпитализировали в международную больницу Святого Луки, другим же достались ссадины, укусы, гематомы и надорванная одежда. Комендатура принесла извинения и компенсировала девушкам причинённые неудобства. В обмен взяли обязательство не возводить хулу на «истинных христиан и примерных семьянинов». Такой уж у американцев темперамент. Ничего с этим не поделаешь. Главное, конфликт исчерпан. И девушки счастливы. Им заплатили по месячному окладу. Что же до условий труда, то каких-либо нарушений законодательства я не заметил. Да, работают много, но кто в наши-то дни лодыря гоняет. В любом случае, пока что это не забота правоохранительных органов. Я продолжу опрашивать сотрудников, дабы услышать все точки зрения. Если вдруг что, дам вам знать, и мы возобновим следствие. На той стороне воцарилось неловкое молчание. На секунду я усомнился было в своём умении врать, не выдавая себя ни тембром голоса, ни изменениями в цвете лица. Мои сомнения рассеялись, когда в трубке прозвучал дружелюбный хохот: — Ну, на нет и суда нет. Фальши в вас не чувствуется, молодой человек. Обычно я на раз-два вычисляю лжецов, вы же создаёте впечатление порядочности и неподкупности. Что похвально в нашу позорную эпоху, когда всякий готов продать и родную мать за тридцать сребреников. Хорошо, я отзову своих агентов. Перезвоню вам, когда они вернутся в отдел. — Спасибо вам за комплиментарные слова. Я сам стремлюсь к справедливости и презираю коррупцию. Просто сложилось так, что преступление, в совершении которого я до недавнего времени подозревал и менеджера, и следователя, оказалось намного более прозаичным. И я уже нашёл тому неопровержимые доказательства. Посему ваша помощь пока что не потребуется. — Понимаю вас. Гм… Разве что одна вещица до сих пор не даёт мне покоя: следователь Арисима, как можно понять, человек аскетичный. Одевается бедно, в транжирстве уличён не был. И живёт он в Уэно, районе, который выжгли дотла ещё прошлой весной. Однако домишко у него словно бы прямиком с рекламного плаката тех новомодных «коттеджей» для нуворишей. Спрашивается, откуда же деньги? Получить кредит на строительство — непосильная задача. Нужно заложить какой-то актив и стоять в очереди минимум несколько месяцев. Всем сотрудникам полиции, потерявшим жильё, предоставляют или комнату в общежитии, или помещение в департаменте, или, в редких случаях, отдельный номер в отеле. Можно благополучно куда-нибудь да пристроиться, и главное — задаром. Вы хоть спросили его, что всё это значит? Полагаю, настало время ввести в игру легенду, созданную детективом. Надеюсь, мне удастся сохранить самообладание и навести хорошего драматического флёру. — Да, он мне обо всём рассказал. Дело в том, что… эх… видите ли, жену господина Арисимы поразил тяжёлый недуг. Ей необходим покой и строгий постельный режим. В трёх озвученных вами вариантах обеспечить все эти условия крайне проблематично. У Арисимы-сана было несколько земельных участков во владении. Он продал их банку и получил деньги на инструменты и стройматериалы. Его налоговая декларация хранится у шефа полиции. — Болезнь — это всегда ужасно. Могу лишь пожелать крепкого здоровья супруге. А в каком банке он заключил договор на продажу? Не понимаю, к чему эти нелепые расспросы. Без прокурорского ордера даже ОБОП, славящийся своей самостоятельностью, не будет вправе совать свой нос в закулисье полностью конфиденциальных сделок. Это такая проверка? — К сожалению, так далеко я не заходил. Если вам интересно, то могу подозвать следователя. Он должен быть где-то неподалёку. — Э-э-э… Нет, вынужден отказаться. Благодарю. У меня на сегодня очень плотный график. Шаек развелось, как личинок на трупе в жаркую погоду, ха-ха. Ну-с, ещё услышимся. Я попрощался, повесил трубку и зашёл к себе. Там меня вновь ожидал следователь. — Вы действительно относили перечь с описанием в институт или это тоже обман? — спросил я, присаживаясь на стул. — Это чтобы успокоить владельца. Глава расследования самостоятельно напечатал экспертное мнение от лица нужного профессора. Но не успел вшить. Перед тем как встретиться с вами, я зашёл в кабинет прокурора Сато в поисках недостающих улик и обнаружил там листок с экспертизой. Она была полностью готова. — Что, и печати с подписями тоже подделал? — За годы существующей системы правосудия в Японии вектор движения власти направился в сторону максимизации эффективности. Для этого Минюст приказал всем экспертам, связанным с правоохранительными органами, сдать копии личных печатей и факсимиле подписей. Мастерские произвели ещё больше копий, и их раздали заместителям начальников отделов. Если какому-либо прокурору потребуется быстро подделать экспертизу в той или иной области, он может попросить вышестоящего «завизировать» ему всю сопутствующую документацию. — Вот так… легко и просто? Это разве не преступление? — Quod licet Iovi, non licet bovi, — детектив пожал плечами. — Я ухватил шкатулку с печатями и факсимиле, припрятал в вашем секретёре, так что можно переделать «независимые исследования», не покидая привычного места. — Эх, повезло-то как… Ещё час мы вводили поправки в «доказательную базу», подводили её под свою версию случившегося, устраняли мельчайшие огрехи, подделывали показания и анализы так скрупулёзно, что ни один судья не заметил бы подвоха. Изменили и маршрут пробежки Танаки-сана. Теперь он, «заправленный» таблетками метамфетамина, специально прятался в проулках Ёцуи, выжидая, когда патрули минуют улицу, через которую собирается пронестись. Обычные прохожие же не обращали на него внимания, поскольку разных торговцев в том муниципалитете навалом. Не попавшись на досмотр, виновник добрался до речушки Сингаси в Акабанэ, скинул вещи в тайник, устал от сильного единовременного выброса энергии и дома завалился в постель. Мы пришли к выводу, что то был хитрый замысел заказчика. Его личность после десятидневного расследования, несмотря на общие усилия прокурора Сато, меня, следователя Арисимы и отдела по борьбе с организованной преступностью, осталась загадкой. Сегодняшний рапорт о главных ОПГ Роппонги и Адзабу, их «ответвлений» и общей деятельности на чёрных рынках не обнаружил каких-либо связей с кражей. Всё чисто. Мой помощник, как более опытный сотрудник органов, пообещал взять ответственность за провал на себя. Он уже написал письмо на имя Санэсады-сана, в котором похвалил мои навыки детектива и юриста, объяснил неудачу ограниченностью полицейских ресурсов, общей «незаинтересованностью» в сотрудничестве ни потерпевшего, ни свидетелей, ни предпринимателей в Адзабу. Таможенники наши тоже несолоно хлебавши. Видимо, краденное переправили не за границу, как нас пытался убедить господин инкогнито, а в другую префектуру. Короче говоря, в дальнейшем мы бессильны. Поиск таинственного иностранца (если это вообще иностранец, а не психологический приём, направленный на то, чтобы повести нас по ложному следу) перейдёт к угрозыску и нью-йоркским коллегам.