Глава 0: Прощай, искусство! (Часть 9)

«Daisy, Daisy, give me your answer do

Дейзи, Дейзи, дай же мне свой ответ I'm half crazy all for the love of you

От любви к тебе на сердце покоя нет It won't be a stylish marriage

Свадьба будет скромновата I can't afford a carriage

Для кареты богатство надо But you'll look sweet upon the seat

Но не совру, тебе к лицу Of a bicycle built for two

И тандемный велосипед».

— куплет из английской песни «Daisy Bell»

На циферблате — два часа дня. С минуты на минуту явится Арисима-сан. Я, понятное дело, написал, в какой кабинет ему надлежит прийти с протоколом. Оставалось ждать судьбоносного стука в дверь. Сердце по этой части не подводило, бу́хало, как барабан на военном параде. Нам предстоит долгий и продуктивный разговор, будем анализировать зацепки, как старые, так и новые. Есть парочка требующих прояснения моментов, а две головы всегда лучше одной. Настало время выяснить, что же за звери спроворили несчастное убранство. А вот и стук. Вслед за моим «Войдите!» в кабинет зашёл мужчина, облачённый в чёрную юкату и широкополую шляпу, затеняющую недоверчивый прищур. Через плечо висела грубая брезентовая сумка армейского образца. Следователь с умеренным интересом осмотрел мои «хоромы», проговорил необычайно куртуазным тоном: — Повезло вам-с. Отвели личный кабинет. У нас такая роскошь полагается исключительно генеральскому звену. — Это да… Но, как сами видите, просторность оставляет желать лучшего. Ладно уж, нечего слёзы проливать. Присаживайтесь, господин Арисима, — я жестом пригласил гостя за чайный столик между приставленным к стене секретёром и окном, выходящим на оживлённую улицу. — В ногах правды нет. И извините за духоту. От вентилятора, — я поднял указательный палец вверх. Запылённое лопастное устройство с торчащим из сердцевины светильником на потолке уже полтора года не гоняет воздуха, — без питания толку как от козла молока. Мы оба сели напротив друг друга. На столике стоял небольшого размера глиняный заварник и две западные чашки с ушками. По блюдцу под каждой. Дома я сварил немного чаю из высушенных иссиня-чёрных шишкоягод можжевельника, холодным он прекрасно освежал в знойную погоду. Постоянно пью его на досуге. Чем же охладил напиток? Незадолго Масафуми попросил того самого сухого льда у Ниномии-сэнсэя, чтобы заправить наш холодильничек. Нехватка двуокиси углерода оказалась не столь острой, как в случае с сырьём для вельми востребованных дактилоскопических порошков, и профессор поделился небольшим брикетиком. Несколько лет назад нам посчастливилось прикупить электрический холодильник от фирмы «Тосиба», стремительно набравшую популярность среди богачей и среднего класса модель, во время войны ставшую же в полной мере бесполезной по всеобще известной причине. Пришлось по старинке засовывать в камеру огромные льдины и держать в них скоропортящиеся продукты. Толщины глыб не хватило и на год. Химзаводы, выпускающие лёд для шкафов-ледников, переориентировали производственные мощности на армию. Позже все цепочки поставок и вовсе были сбиты, так что достать новой замороженной в кубах воды не представлялось возможным. Идентичное бедствие постигло деревню: план добычи льда в горах сорвался, излишков на продажу в города не оставалось. Даже заламывающим космические цены чёрным рынкам. Заинтересованные в получении прибыли с реализации продовольствия американцы пришли на выручку и занялись не совсем законным… или, вернее, совсем не законным импортом промышленных охлаждающих установок и авторефрижераторов с запасом охлаждающей смеси, которые, как бы кто ни бился, не смогли покрыть всю ту лавину продукции, обрушившуюся на подпольные империи якудза. С наступлением весеннего потепления многие продукты подверглись гниению, и их просто сожгли. Невосполнимая утрата. Зато во всяких кабаре что льда, что электроэнергии — будь здоров! Особенно если сравнивать их «скромные» квоты с полнейшим отсутствием таковых у простых домов и квартир. Катастрофа затронула и прочие бытовые приборы. Стиральные машины, вентиляторы, пылесосы, фены и утюги — символы удобства современности. Ради них японцы десятилетиями надрывали спины на изнуряющих сменах. И вот только-только мы привыкли к этому благословленному воздаянию, как его у нас отняли. Страна нуждалась в металлоломе и ремонтных компонентах. Формально реквизицию называли «добровольным пожертвованием», в сущности же тонаригуми были вольны изымать всё, что заблагорассудится, зачастую и не предупреждая бедных домочадцев. К счастью, семья Корэнори обладала весомым влиянием в городе и поддерживала добрые отношения с нашим председателем. Благодаря этому нас пощадили от обирания до нитки… всего-то попросили сдать пылесос, вентилятор, велосипеды ну и механизмы домашней сигнализации до кучи… даже «Опель» разрешили оставить. Повсеместные отключения после бомбёжек свели на нет и такое шаткое преимущество. Быт откатился к началу текущего тысячелетия. Сорок лет общественного развития накрылись медным тазом… — Двадцать третьего мая, — сказал я, разливая поднимающую вкусный аромат хвои жидкость по чашкам. — Мне довелось навестить Сугияму-сана в кабаре. Мы провели разговор насчёт денежной ценности похищенных картин, ваз, мебели, монет и прочих украшений. Как я узнал, большую часть обстановки подарили военнослужащие армии США, которые, в свою очередь, получили её в обмен на еду у обнищавших любителей высокого искусства. С прилипшими к позвоночнику желудками, они были готовы избавиться от чего угодно за бесценок, лишь бы пережить очередной день. Истинная стоимость обменянного осталась тайной как для американцев, так и для владельца. Поэтому вы и отнесли опись предметов на экспертизу в некий институт, специализирующийся на изучении креативных детищ цивилизации, верно? Вам известно, в какой срок оценка будет готова? Почему вы не занесли эти сведения в материалы дела? И… откуда вам известно имя автора полотен? Неужто по автографам? — Я со всей бдительностью пододвинул чайную пару к сохраняющему непроницаемое лицо посетителю. Пролить и капелюшку — непозволительное расточительство. Пронёсся скребущий звук выступов опорного кольца на дне блюдца о гладь дзельквы. Когда мы разгорячённо дискутировали о целесообразности разработки настолько извилистого многоэтапного плана ограбления, я слегка перегнул палку, заявив, что весь похищенный антураж наверняка окупил бы затраты. На самом деле это не совсем верно… Как минимум потому, что его составляющие могут оказаться дешёвыми подделками себестоимостью не более пятидесяти иен. Положим, Танака-сан, являя собой человека с крайне узким кругозором, был уверен в том, что заведение такого престижа не позволит запятнать себя дешевизной, однако организаторы были куда смышлёнее и прекрасно осознавали фатальность сиюминутных решений. Соответственно, у них имелся какой-то источник, твёрдо знающий, что почём стóит… Возможно, это Дейзи-сан… А может быть, как предположение, либо сами бывшие обладатели, либо те, кто с ними связан. Родственники, знакомые, прозревшие покупатели? Помнится, Сугияма-сан рассказывал о своём друге-эстете, который оценил обустройство кабинета в сорок тысяч иен (за вычетом похищенных купюр, коньяка, монет и бижутерии). Этим другом с высокой долей вероятности был именно генерал О’Мэлли. Второго июня обязательно уточню, что из себя представляет сия персона. — До того как это дело передали вам, — без заминки начал отвечать следователь, — его вёл другой прокурор. Господин Сато. Он составлял и организовывал обвинительное заключение. Вся документация, включая отчёты по отдаче чего-либо на экспертизу, написана им. — Да нет, не может быть… — Я выудил из портфеля папку с материалами, раскрыл её. На первой титульной странице, которую прежде я и не удосуживался обделять большим вниманием, под датой начала расследования в левом нижнем углу впритык к переплётному корешку значились должность и имя составителя. Ну как значились… Кандзи были выполнены от руки, явно не заточенным карандашом, и представляли собой настолько невзрачный тусклый рисуночек, что удивляешься, как человек, занимающий одну из самых престижных должностей в Японии, может подписывать бумагу так застенчиво и неуклюже. Иероглифы будто бы «побелели» от страха, под некоторыми углами и в тусклом освещении их даже не было видно. Поля, в которых по идее должны красоваться полные гордости и почёта слова, также отсутствовали. Про личную печать я и не заикался. Внимательно всмотревшись, я понял, что роспись на самом деле почти подчистую стёрта резинкой. Остались только углубления он надавливания. Они гласили: «Заместитель начальника ОБМК, прокурор Сато Тэцуо». Чёрт подери, вот это провал! Значит, ничего в нашем укладе и не поменялось! По-моему, в своих размышлениях я несколько раз вскользь упоминал о таком неоднозначном явлении. За тысячи лет развития человечества в современном мире сложились две фундаментальные уголовно-правовые семьи: континентальная семья, она же романо-германская. В неё входит почти вся Европа, Латинская Америка, часть Африки. И англосаксонская семья, представленная Соединёнными Штатами и Великобританией с колониями. Одним из главных различий между двумя твердынями, воздвигнутыми усилиями великих юридических умов, выступает роль прокуроров и судей в процессе предварительного расследования. Англосаксонская семья предусматривает строгое разделение обязанностей трёх ведомств: полиция, награждённая полнейшей автономией, в праве самостоятельно вести следствие и возбуждать уголовные дела. После того как преступник задержан, его передают прокурору, который выстраивает тактику обвинения на основании собранных полицией сведений. Как правило, задержанному предоставляется отстаивающий его интересы адвокат, поэтому как-либо извратить доказательную базу не получится. Судья же не более чем независимый арбитр в будущем противостоянии обвинения и защиты. Не даром данную систему прозвали «соревновательной». Континентальное право, напротив, весьма авторитарно. Прокурор и судья вольны активно влиять на ход расследования, давать указания полиции, заранее допрашивать свидетелей и подозреваемых. Инструментарий адвоката остаётся ограниченным, и процент оправдательных приговоров существенно ниже. Япония, вступившая в клуб просвещённых держав, избрала для себя удобное континентальное право, приправив его опытом старого сёгуната. Весь маршрут от поиска злоумышленника до приговора у нас делится на несколько бесхитростных этапов: полиция выезжает на место преступления, предварительно известив об этом прокуратуру. Прокуратура высылает своего человека (или прокурора, или его помощника), чтобы тот сформировал и взял под управление следственную бригаду из офицеров полиции и сыщиков. То есть фактически стал главным следователем и абсолютным монархом своего маленького королевства. Задержав подозреваемого, дело передают в суд уже на судебное расследование. По идее судья должен исследовать улики и допросить задержанного, дабы выдвинуть окончательный вердикт, но на деле господа из храма Фемиды склонны не вдаваться в подробности и разделяют прокурорскую версию. Институт адвоката по назначению в Японии не предусмотрен. Считается, что с этой обязанностью отлично справится и обвинитель. Конечно, подследственный имеет право на представительство независимого юриста, но финансировать его деятельность придётся из собственного кармана. Да и на что-либо большее, чем патетическая филиппика, защитник не способен. Ну и наконец — сам суд. Сущая формальность, поскольку все противоречия, если таковые возникнут, давно решены за кулисами. Таким образом, имея в заключении подозреваемого при условии того, что никаких реформ по «американизации» правосудия пока что не вводили, вытекает логический вывод — кто-то и вправду должен был руководить следствием до меня. Это не редкость, когда уголовное дело, исход которого очевиден, передают более младшим и необстрелянным товарищам на «дорасследование». Своеобразная тренировка для подрастающих обвинителей. И я, то ли от экзальтации, то ли по халатности (не наведывался к шефу для уточнения текущего положения вещей), то ли из-за моей предыдущей работы, которая на протяжении шести лет слабо соприкасалась именно с уголовной составляющей («принеси-подай», «ответь на жалобы полиции, пожарных, врачей, лесников, профсоюзов всех перечисленных профессий», «помоги подготовиться к конференции или пленуму»), то ли в силу того, что всё моё существо было сконцентрированно на вынесении справедливого приговора, совсем про это забыл. Сказалось и небрежное, зачастую неполное, оформление документации. Много чего было обобщено, упущено. В том числе и имя моего старшего товарища. Я не нашёл его ни в одном протоколе или отчёте, хотя и перечитывал каждую страницу по несколько раз. Вкрадывается мысль, что сам автор не был заинтересован в предоставлении развёрнутого описания фактов или пожелал оставить писанину «на потом». Мне следовало быть более прозорливым, добиться приёма у начальника и посвятить эту неделю консультации с господином Сато. Не остался бы в дураках. — Вот оно как… Арисима-сан, вы не знаете, почему Сато-си перепоручил руководство расследованием мне? — Признаться честно, не имею ни малейшего представления. Для меня это тоже было неожиданностью. Что же касается экспертизы, то определённых сроков, увы, назвать не смогу. Не сохранилось ни чеков, ни фотографий, ни свидетельств о местонахождении изначальных хозяев собственности. Зато удалось узнать имя художника, как вы верно догадались, по автографам. Институт свяжется с ним и узнает о картинах. Принадлежность других предметов определили за счёт словесного описания многих свидетелей и потерпевшего. На самом деле это неточная информация, всё может оказаться и новоделом. Мы пробовали привлечь к расследованию самих покупателей через господина Сугияму, однако они отказались, сославшись на занятость. Телефонировать или сразу явиться в штаб оккупационных держав обвинитель не пожелал. Люди сетуют, что до приёмной просто не дозвониться, а стояние в очередях может занять не одни сутки. Полнейшая неразбериха. Да уж, тот десяток провальных звонков из полицейского управления и ещё один десяток из дома отбил всякую охоту прощупывать почву в направлении покупателей. И это ещё не говоря об их выдающейся уклончивости. Я планировал наведаться в Штаб завтра, после опроса очередной партии работников и с результатами проверок деятельности организаций якудза в Роппонги и Адзабу на руках (посетителей решил разбить на несколько групп в зависимости от профессии. В первый день приму уборщиков, во второй — персонал кухни, и так по накатанной), но эта новость с очередями сеет зерно сомнения у меня в голове. Может, стоит повременить? — Угу… Прискорбно слышать. Почему прокурор Сато не отдал приказ провести рейды на чёрные рынки? Мало ли найдутся притоны перекупщиков… — Несколько разделов сегодняшнего протокола должны быть посвящены аналитике ближайших чёрных рынков, их «светлой» и «тёмной» сторонам. Не стоит исключать то, что бандиты спрятали там плоды своего непосильного труда. Очень странным видится инертность в этом отношении отрёкшегося «венценосца». — Он не видел в этом смысла. У нас есть свои информаторы на каждом крупном рынке Токио, которым известно, что и в каких количествах утекает в эти самые притоны. За период, когда расследование возглавлял господин Сато, ему ежедневно поступали телефонные звонки с рапортами о поступлениях ворованного, — мы с Сугиямой-саном уже обсуждали эту особую черту. Те аппараты в коридоре и вправду можно застолбить за собой, переведя в своеобразный режим ожидания. Жаль, что удобная пневмопочта скоропостижно отдала Богу душу. Зато в почтовом отделении имеется надёжный бильдаппарат. На него мне отсылали копии дактилокарт и документы, где необходим фотоотчёт. — Ничего интересующего. Вы, предположу, в замешательстве и думаете, отчего бы не мобилизовать полицейских из управления и не организовать одну масштабную облаву, чтобы вернуть те вещи полноправным владельцам? Приведу в качестве примера инцидент из прошлого месяца. Лавочника, работавшего на влиятельную группировку, арестовали за убийство какой-то молодой девушки. Вероятно, любовницы. Доставили в камеру в полицейском участке Маруноути, первого по значимости делового района Японии с каменными, железобетонными и стальными небоскрёбами куда глазом не кинь, служившего своеобразным временным штабом следственной бригады. Стоило об этом узнать верхам группировки, как дело попытались замять взяткой. Не вышло. Тогда якудза вооружились битами, пистолетами, холодным, скорострельным оружием, помповыми дробовиками; поехали вызволять своего товарища. После короткой перебранки завязалась перестрелка. Средь бела дня. Возле людного проспекта. Несколько погибших с обеих сторон. В итоге, по поручению шефа отдела тяжких преступлений прокуратуры, подозреваемого отпустили «за неимением доказательств», а дело отправили пылиться в архив. За несколько месяцев подобного рода нападения переросли в настоящую эпидемию. Органам не под силу что-либо противопоставить. Слишком мало рук, не говоря уже про вооружение. Американская военная полиция тоже не сказать бы что многочисленна, хотя финансируют её не скупясь, торовато. И тем не менее центр в Юракутё возбраняет активно содействовать своим японским коллегам. Прессу — четвёртую власть — пускай наделили значительными свободами, она до сих пор скована цензурным списком. Ей нельзя критиковать руководство стран-победительниц или лично Макартура, обсуждать международную политику, проблему чёрных рынков и распределения продовольствия, раскрывать причастность ОПГ к криминалу, как бы это парадоксально ни звучало. Иначе говоря, газеты и радио могут осветить, предположим, штурм полицейского участка группой неизвестных лиц, но теоризировать на эту тему, проводить собственное расследование, тем самым раздувая пожар негодования горожан — уже нет. Все в управлении уверены, что в рядах высших чиновников оккупационной администрации действует мощное лобби, сродни таковым среди американских конгрессменов, продвигающее интересы различных бандформирований, как этнически японских, так и иностранных. Это объясняет апатию «макартуровцев», их нежелание побороть преступность и незаконную торговлю. Прокуратура с полицией прекрасно осознавали, что раз бандиты готовы стоять горой за барыгу без роду без племени, то обруби мы им денежную жилу, и от нас мокрого места не оставят. Было решено не лезть на рожон, внедрить «кротов» и заниматься наблюдением. В нашем случае не помогло. Видимо, виновник или не стал пока что заниматься перепродажей, храня краденное в недоступном для полиции месте, или совершил кражу не ради наживы. Поймав подозреваемого Танаку, мы делегировали поиск убранства департаменту полиции Нью-Йорка, подав заявление через представителей американцев, также привлекли таможенную службу. И на этой ноте стали готовиться к передаче документов судьям. Я угрюмо кивнул. Прокуратура оказалась в плену у подобных разговоров. Наши сотрудники места себе не находят и, разбирая очередное происшествие, нередко страдают паническим страхом столкнуться с интересами банд. Если опасения подтвердятся, кое-кто с перепугу и шаг наружу не ступит без роты телохранителей-полицейских. В ущерб уличному патрулированию, разумеется (выделять охрану прокуратуры на «личные прихоти» не позволяет начальство). Не сказать бы, что в моих товарищей по профессии прямо-таки ежедневно летают пули. Нападение на прокурора или полицейский участок — крайность, которая хоть и участилась в послевоенной реальности, всё же уступает по популярности старому-доброму подмазыванию или зловредному менасиву. И тем не менее худшее случалось. Японские преступные объединения издревле славились своим коварством и непредсказуемостью. Я старался разработать долгосрочную стратегию расследования на основании этой тревожной специфики. — А что относительно кинологической службы? Не могли бы вы рассказать, как она себя проявила? — В материалах дела значится отчёт об осмотре места преступления с фотографиями и схематическим планом этажей. Описано и как обрывок юкаты вместе с булыжником дали ищейке на обнюхивание. Безрезультатно. Собака не смогла взять чёткий след, и виной тому аномально жаркая погода. Даже поутру ползунки термометров упирались в уверенную «тридцатку». Максимум — сторона света, по которой увозили Танаку-сана. Я не физик… Более того, и в школе, и в вузе (курсы криминалистической баллистики) с этим предметом у меня сложились достаточно натянутые отношения, но, возможно, на столь резкий скачок температуры повлияли те огненные смерчи, порождения смертоносных напалмовых бомбардировок? Совсем непонятно, какие продукты горения выбрасывались в атмосферу, исследования никто не проводил. Допускаю, что августовский зной в конце мая — что-то вроде «афтершока», как после мощного землетрясения. Свою лепту вносит и так называемый «эффект теплового острова». Адзабу простирается в черте Токио, близко к становому хребту из Кодзимати и Гиндзы. Каменная застройка и асфальтированные дороги в округе — явление распространённое. Если предположить, что бандиты ещё и смылись на грузовике, обоняние расстроит вонь выхлопных газов и машинного масла. Когда же полиция нашла бронзовую статуэтку фортепиано в жилище подозреваемого, погода была щадящей. Появилась надежда выйти на оставшиеся шедевры, каковая, как бы ни было прискорбно извещать, продержалась недолго. Район Танаки-сана сильно пострадал от развернувшихся пожаров, было уничтожено несколько домов во дворе. У самого кансайца пламя перекинулось на крышу, выгорел второй этаж и часть здания, чуть не обрушился потолок. Внутри давно не проводили уборку, скопилась пыль, а пятна чёрной плесени въелись в стены, пол и спальные принадлежности. Какофония прилипших к статуэтке раздражителей ослабила запаховый след. Удалось отыскать лишь овощевозку и вскрытый ящик на берегу ближайшей реки, где свою работу по спутыванию всех карт выполнило уже течение. На эту совокупность факторов, с моей точки зрения, и был сделан тончайший расчёт во время планирования налёта. Посмотрим, чем интересным ответит господин следователь. — К сожалению, труд кинологов окупился не полностью. Розыскная собака немного покружилась по Роппонги, потеряла нюх и вернулась в управление. Раскалившийся воздух и огромная концентрация американского автотранспорта в квартале улетучили искомый запах. После находки статуэтка пропахла гарью, пылью, плесенью и прибрежной осокой. За счёт последней мы нашли точное место телеги. Видимо, в дальнейшем краденное сплавили на баркасе. — Как там по линии с самим торговцем? Неужели и впрямь ничего не нарыли? — Осакчанин подтвердил, что вся история от начала и до конца выдуманная. Следственная бригада предоставила рецидивисту выбор: или ты берёшь на себя вину, или мы обнародуем историю твоей болезни. Танака-сан предпочёл тюрьму позору перед «ровными мужиками». Не знаю, почему глава команды, прокурор Сато, вдруг решил разыграть сию инсценировку. Может, как мною предполагалось изначально, он поленился сопоставить улики и изобличить реальных негодяев? А может… Не нравится мне всё это, ой как не нравится… Вот окончу наш диалог, сразу пойду искать господина Сато. Опрашиваемые подождут. А сыщика стоит взять под надёжный присмотр. — С какого угла посмотреть. Мы допросили подследственного Танаку, он выдал кое-какие приметы. Известно, что заказчик — мужчина. Был одет в классический костюм, тщательно скрывал лицо за марлевой маской, шляпой и солнцезащитными очками. Говорил с ярко выраженным иностранным, вероятнее всего американским, акцентом. Работал, с его же слов, на известных олигархов с Уолл-стрит, искал, где бы разжиться для них артефактами на японских островах. Стенограмму допроса можете прочитать в папке. Прокурор Сато обзвонил агентов в притонах и подал ориентировку на таможню, затаил дыхание у таксофона. Пока что никакого продвижения. Если вещи переправили контрабандой в Америку, то сейчас вся надежда на благожелательность нью-йоркской полиции. Неизвестно, согласятся ли они помогать недавним врагам… — Вы рассказывали, что подали заявление через американский Штаб… Неизвестно, когда по ту сторону океана ответят? — Учитывая классическую бюрократию и период адаптации к японскому укладу, думаю, это займёт несколько месяцев. — Хм… Сугияма-сан, помню, рассказывал, как нанял одно детективное агентство в Городе большого яблока, чтобы оно искало краденное независимо от местной полиции, — я поднял отдыхавшую на ляжках папку, наскоком пролистал от корки до корки. — И… записей об этом опять же не найдено. Нет много чего… Например, рабочего телефона потерпевшего. Хотя… полагаю, его-то можно найти и в городском справочнике. Его у нас обновляют каждый месяц. Н-да… жаль, что я не додумался подробнее расспросить о поисках агентства в первый наш визит. Мне казалось, владелец без промедлений сообщил бы нам о подвижках, если бы господа частные детективы что-нибудь да нарыли. Как я понял, кто-то из американских друзей свёл пострадавшую сторону с агентством. Очень маловероятно, что Сугияма-сан лично вёл переговоры, а потом выспрашивал, как там ведётся работа. Не проложили ещё телефонный кабель между Японией и США. Сегодня вечером надо будет выписать номер кабаре с почтовым адресом дома в Тёфу, поскорее разузнать, кем же является тот загадочный посредник, — вполне допускаю, что он заодно с грабителями и целенаправленно скармливает «дезу» доверчивому предпринимателю. Возможно и то, что «помощник» с «эстетом» в сущности есть одно лицо, которое вдоволь проинформировано о секрете сигнализации и собственноручно стояло у истоков всей аферы. Но не буду пока что голословным. Оставлю наиболее острые вопросы на контролируемой летней встрече, как я и планировал. — Кстати, вы-то знали про этот частный подряд? — Нет, я тоже услышал об этом впервые. Господин Сугияма обратился за помощью к третьим лицам уже после окончания предварительного расследования. По крайней мере, ранее он не затрагивал тему сотрудничества с кем-либо, кроме компетентных государственных органов. — Хотел бы ещё кое-что уточнить… Утром девятнадцатого мая, ближе к шести часам, участковым города Тёфу поступила радиограмма от столичного управления полиции с указаниями уведомить господина Сугияму о совершённой краже и приказать явиться в кабаре для дачи показаний. У вас не получилось телефонировать в усадьбу напрямую, потому что городок фактически отрезан от столичных районов, верно? — Однако мне, жителю города северо-западнее от Токио, самую малость улыбнулась удача. Северо-запад бомбили не столь основательно, в основном крупные заводы ВПК. Пожары умело локализовали до того, как они причинили колоссальный ущерб линиям связи. Роппонги, если смотреть по моему беспрепятственному звонку в Сибую, уже оправился от разрушений. Значит, Сугияма-сан поговорил со мной в воскресенье либо из кабинета (на рабочем столе стояла замена украденному телефону), либо с улицы… Незаметно. Проблема в том, что телефонные столбы, в отличие от ЛЭП, я в Роппонги не видел. Помнится, Арисима-сан рассказывал, как сигнал срабатываемых датчиков идёт по заземлённому кабелю до ближайшего полицейского участка. Это каприз кабаретиста или в том квартале такое повсеместно? — Да, всё правильно. Приехав, мы нашли по справочнику телефон потерпевшего, воспользовались аппаратом в обеденном зале… Связи не было. Затем отправились в участок Адзабу, и оттуда выслали распоряжение. Рядом с Тёфу расположен аэродром, используемый американцами для аэрофотосъёмки. Объект важный, но не первостепенный. Пока что снимки передают радиофототелеграфом. — Вы, хотел бы уточнить, тоже прибыли в участок по обходному пути? Напарник кивнул: — Те пугала в прессе поставили весь народ на уши. Даже полиция опасается ступать туда, где обнаружили кишечные инфекции. Исключения — случаи, когда возникает прямая угроза жизни. Но так как всем в Роппонги известно, в какое время владелец кабаре возвращается домой, то выбор становится очевидным. — Не подскажите, как устроена связь в Роппонги? Телефонные кабели под землёй распространены? — Хм… Вы разве не знали? Господин Сугияма сказал, что до оккупации в Роппонги квартировались солдаты императорской гвардии. Их штаб был одним из ведущих военных объектов в Токио. Ещё на заре предыдущего десятилетия правительство приступило к реализации проекта по «обезопашиванию» столичных путей сообщения от вероятных бомбардировок противника. Предвиделось перекопать каждый закоулок, проложить кабеля с оболочкой из низколегированной стали. К войне успели закончить только пробные участки. Один такой простирается вблизи нынешних казарм Харди. Все здания в той или иной мере подсоединены в единую подземную сеть. — То есть как-то повредить кабеля не представится возможным? Ну, если, конечно, не задействовать пару-тройку стройотрядов со всем сопутствующим оснащением. — Можно найти распределительную коробку внутри кабаре. Но занятие не самое скоротечное. Танака, если смотреть по алгоритму его действий в ночь кражи, не подозревал о наличии сигнализации в столь неприметном деревянном строении. Это не банк или ювелирный магазин, как-никак. — Сильно сомневаюсь. Уважающий себя домушник должен хотя бы из приличия просчитать то, что в кабаре для американцев предусмотрены современные охранные системы. И это ещё не говоря про то, что сам хозяин о них не умолкает, и когда телефонные будки стоят на самом видном месте, почти у чёрного хода. Выработать необходимое противодействие. К примеру, отыскать и уничтожить шнур, через который проходит сигнал. Это позволит сильно задержать полицию, поскольку активируется лишь звонок. А возможно, в участке вовсе ничего не услышат. Сугияма-сан уверял, что при вторжении трезвон не дойдёт до «государственных» зданий в пятистах метрах. С другой стороны, кражу могут заметить проезжающие мимо рикши… Думаю, поступим так… Сегодня вышлем распоряжение соответствующему органу опубликовать в газетах колонку и развесить в общественных местах листовки со следующим содержанием: «Утром девятнадцатого числа в кабаре «Канраку» в таком-то квартале такого-то района по такой-то улице произошла кража со взломом. Просим свидетелей преступления обратиться в городскую прокуратуру или позвонить на приведённый ниже номер». Сперва я отбрасывал такую мысль в сторонку. Если бы и нашлись прямые очевидцы преступления, то они бы определённо остались дожидаться полиции у «Канраку». Жаба душила тратить дефицитную бумагу на этих рикш. Но, возможно, здесь всё же стоит рискнуть. Мало ли они побоялись, что их несправедливо обвинят в чём-то, чего они не совершали. Как вам придумка? — Вас понял. Поступим, коль бумаги хватит. Не сочтите меня грубияном, но, по моему мнению, эту идею ждёт фиаско… — Почему же? — Я забыл кое-что сообщить вам после нашего совещания с владельцем… Адзабу-дори, как вы могли наблюдать, улица достаточно пустынная. Единственные обитатели — это персонал кабаре, гости-американцы и строители неподалёку. Если с последними двумя всё понятно — у них есть свой автотранспорт, который доставляет их из пункта А в пункт Б. То сотрудники в основном пользуются транспортом общественным или рикшами. Наплыв на смену происходит с одиннадцати утра до часу дня, в остальные часы рикши туда не лезут. Потребителей нет. Услуги извоза хорошо востребованы разве среди клерков, несущих службу на главном перекрёстке Адзабу. Начиная с пяти утра их провозят через Адзабу-дори, затем, повернув в сторону Гайэн-Хигаси, вывозят на перекрёсток. Тринадцатого Гайэн-Хигаси перекрыли, и до мая двадцатого пассажиры заражённую местность объезжали. Это означает, что у рикш не было причин искать, кого бы подвезти ранним утром в полностью обезлюженном месте, тем более рядом с очагом дизентерии. — А кто вам такое сказал? Сугияма-сан? — Да, так и есть. — Вам не приходило в голову версия о том, что санинспектора — самозванцы, разыгравшие спектакль с дизентерией, чтобы минимизировать количество свидетелей? — Такие мысли появлялись, но прокурор Сато отмёл их за фантастичность. — Кража произошла утром девятнадцатого, верно? Дезинфекция же проходила до мая двадцатого. Днём вы встречали инспекторов на улице? Опросили их? Кстати говоря, странно, что они не забрали один аншлаг с собой. Как будто он не влезал в переполненный кузов. Хотя… Грузоподъёмность «Джимми», грузовика, на котором, по свидетельствам очевидцев, приехали представители противоэпидемического штаба, составляет две с половиной тонны, а украденное в целом весит намного меньше. Килограмм триста от силы. Возможно, аншлаг не помещался лишь на поверхности, тем более когда у тебя на борту хрупкие вазы да лишние тело без признаков сознания, и преступники просто-напросто не стали забирать улику, полагая, что жаркая влажная погода ранним утром сотрёт их причастность. — Нет, не встречали. Они вернулись лишь двадцатого доделать работу у участка Адзабу и забрать тамошнюю табличку. Видимо, про вторую забыли. Банальная глупость. — А когда вы приехали по вызову, вторая находилась в тени? — По-моему, да. — Ладно, допустим. Похоже, она мешала выехать из засады на Гайэн-Хигаси, и её убрали в сторонку. Сугияма-сан ещё что-нибудь рассказывал про сигнализацию? Например, секреты? — Этим мы не интересовались. — Жаль… Дополнительно я уточнил расклад по электроснабжению кабаре. Слова Арисимы-сана в принципе схожи со словами Дейзи-сан и Сугиямы-сана. Заведение снабжается согласно нормам распределения электричества. Киловатт выдают непомерно мало, хватает на самый минимум бытовых приборов. Про заманивающие неоновые вывески и говорить нечего. Заканчивая смену, управляющая идёт к рубильнику и погружает комнаты во мрак. Сугияма-сан ключом оживляет датчики на автономных аккумуляторах. Сейчас он боевито агитирует своих влиятельных друзей повысить потолок для «Канраку». Дело не пяти минут. Придётся ставить генератор и вообще менять всю проводку на более прочную. Хм… Я подметил ещё один промах координаторов: легкомысленность Танаки-сана была бы оправданной, попробуй он пройти к электрощитку и убедиться в полной обесточенности здания, но щиток делит менеджерскую канцелярию вместе с панелью управления датчиками. Как можно догадаться, улик, свидетельствующих о взломе двери Дейзи-сан, найдено не было. — Вернёмся к информаторам. Я так понимаю, автомат, на который названивали день ото дня, висит непосредственно в коридоре прокуратуры, и… — только тут до меня дошло, что раз мой предшественник самостоятельно следил за чёрными рынками и провозами-отвозами через морскую границу, то при передаче дела мне я должен был унаследовать и телефонное дежурство. Чёрт, мне-то казалось, что всем этим занимается полиция! Но… почему же господин Сато никак меня не предупредил, хоть бы и словесно?! Я не говорю уже про рапорт! От этих мыслей голова затрещала, как грецкий орех. Дома в аптечке у нас завалялось пару таблеток анальгина, сейчас с ними полная напасть, и каждая на вес золота. Не отказался бы отломить себе половинку. — И после ухода господина Сато мне на эти звоночки и отвечать… — я потёр лоб ладонью, перекосив рот от вкручивающейся шурупами боли. — Бессмыслица какая-то! Ни один обвинитель не оставил бы своё доверенное лицо без должного изъяснения его обязанностей! Это же аксиома. Выходит, с первоначальным распорядителем приключилось что-то сверхъестественное, требующее безотлагательной замены, а оттого не было времени на примитивнейший инструктаж? — Всё и вправду очень странно, — Арисима-сан раздумчиво потёр подбородок. — Мне приходилось работать с вашим предшественником несколько раз. Человек он своенравный, впрочем, как и многие его коллеги. Бумажная волокита ему претила. Предпочитал он сперва схватить, выдавить признания, а после уж мучиться «бумагомарательством» для судебных воротничков-грамотеев. Двадцать лет службы в полиции не прошли даром. Благо ему, как одному из заместителей начальника отдела, многое сходит с рук. Видимо, приводя документацию в порядок, что-то заставило прокурора отказаться от дела… Однако он совершенно не уделил времени просвещению продолжателя. Нехарактерный поступок. — Да уж, тут я изрядно опростоволосился, да и прокурор Сато ничем не лучше… А что вы-то молчали? Могли бы хоть намёк дать. — Приношу свои извинения, — сыщик сдержанно кивнул. — Вышло недопонимание… Вы держались так убедительно, что я предположил, будто бы вас уже в полной мере проинструктировали. Впрочем, не всё так критично. Уверен, найди агенты с таможенниками что-нибудь стоящее, незамедлительно примчались бы в прокуратуру, а там и с вами бы навели мосты. Да и ничего не мешает вам самому набрать стражей границ. — Да, вы верно подметили. Маловероятно, конечно, что краденное покинуло Японию, но я всё же постараюсь разузнать на этот счёт, — особенно когда за всем могут стоять и американские военные. — Спасибо вам за успокоение. Вы вообще рассматривали заграничные фирмы в Адзабу в качестве подозреваемых? — Наше основное предположение заключалось в том, что за всем стоит некое частное лицо, никак не относящееся к торговым представительствам из-за рубежа или армии США. Слишком примитивное исполнение. Кроме того, хождение по фирмам… Чрезвычайно долгий и затратный процесс. После войны несколько десятков тысяч иностранцев возвратились в Японию — предприниматели, журналисты, меценаты, религиозники. В одном только Токио их минимум тысяч шестьдесят с хвостиком… А то и все девяносто Не считая военный персонал, естественно. Адзабу сам по себе заслужил славу центра притяжения концессий из-за рубежа ещё до войны. Там трудились тысячи иностранцев. С отмашки Главнокомандующего им позволили возобновить работу, невзирая на ужесточение законов о предпринимательской деятельности. Мы пытались сузить круг подозреваемых среди завсегдатаев кабаре, тщетно. Владелец заявил, что знаком с «бесконечным количеством» военнослужащих из разных стран и поддерживает со всеми доверительные отношения. Заведение популярно не только у тамошнего гарнизона, но и среди оккупационных войск из других муниципалитетов. Что ни день, то табуны новых лиц и имён. Все лезут с подарками и предложениями. Не всякого упомнишь, как сказал владелец… — Хоть я и не верю в виновность сотрудников заграничных фирм на перекрёстке, думаю, логичным будет хотя бы зайти к ним в гости, посмотреть, чем занимаются, руководящий состав и тому подобное. Уверен, это даст определённое преимущество. По-хорошему, надо было погостить у фирм ещё неделю тому, порасспрашивать о связях с «Канраку» и организованной преступностью, но я чересчур опасался реакции Дейзи-сан, главной подозреваемой. Возможно, её приятели (будь то бандиты или командиры армии США) занимаются крышеванием в тамошних местах, и я своим длинным носом навлеку лишние подозрения. Оттого и мало активничал, пренебрёг многими прописными действиями, характерными любому расследованию. Поспособствовав временному закрытию кабаре, я фактически прижал её к усадьбе без адекватных средств связи. С сегодняшнего дня наконец-то можно выйти из высокой травы и вволю применять весь прокурорский боекомплект. — Как вам угодно. — Хорошо. Предлагаю ещё немного разобрать версию с торговцем. Судя по стенограмме, на первом допросе Танака-сан рассказал, что познакомился с американцем на заднем дворике кабаре. После задушевной беседы тот преисполнился знаниями о преступном прошлом кансайца, пообещал изобильные дары за всё ценное в главном кабинете. Не могу не задаться вопросом, откуда же иностранный господин получил информацию про то, что у Сугиямы-сана есть чем поживиться? Танака-сан, вроде как, ничего ему не говорил. Стало быть, закопёрщику доводилось лично встречаться с владельцем? Или он заглянул в кабинет через окно? А может… кто-то из посетителей обмолвился словечком? Не отказался бы услышать ваши мысли. — Прокурор Сато не пожелал тратить время и чернила на, по его мнению, тупиковый путь. Господин Сугияма дважды подтверждал, что подозревать ему некого, оказались напрасны и попытки увидеться с дарователями. Подследственный тоже не упомянул источник сведений иностранца в своих показаниях. Остаётся разве что окно… Стремянок поблизости много, до тринадцати дня владельца нет на месте, решётки, способной затруднить обзор, тогда не установили. Как итог, глава следствия капитулировал перед сложившейся конъюнктурой и остановился на версии, что заказчик либо выбрал кабаре в качестве случайной цели, либо тайно заглядывал в окно кабинета на втором этаже. Было решено передать дело суду, оставив себе исключительно «телефонные заботы» с агентами и таможней. Любые возражения в силу несколько… переменчивого темперамента прокурор воспринимал оскорблением в свой персональный адрес. Теперь же, когда руководство перешло к более взвешенному продолжателю, думаю, целесообразным будет как-то достучаться до покупателей украденного и спросить самого Танаку на ЧЕТВЁРТОМ допросе, — акцентировав внимание на слове «четвёртом», детектив сделал небольшую паузу. Его леденящие кровь глаза пристально изучали малейшие перемены в выражении моего лица. В грудь ударил напор, как из прорванного гидранта. Чёрт возьми, сыщик что, не поверил распорядительной записке? В ней я обосновал перевод Танаки-сана из управления ухудшением состояния его организма, вызванного дефицитом известных витаминов, восполняемым только регулярными солнечными ваннами. Ни слова про третий допрос. Кажется, мысли о развернувшейся за мной слежке по указанию визави отныне не такие уж и огульные. Я попытался принять как можно более нейтральный, даже слегка уверенный вид. Мешали беспрестанно сотрясавшиеся коленки. Не каждый бывалый урка выдержит выворачивающий наизнанку взгляд голодного сокола, а я, сущий дилетант в розыскном деле, и подавно. Неожиданно Арисима-сан сбавил натиск, позволил себе заботливую родительскую улыбку. — Вы приказали перевезти подозреваемого в Адзабу, потому что опасались за его здоровье в застенке с недостатком тепла и солнечного света. Очень великодушно с вашей стороны. Меня самого беспокоила вся эта история с перебоями электроэнергии, особенно за неимением аварийных источников питания. Долгое пребывание в полутьме может губительно сказаться на самочувствии и арестантов, и караульных. Может быть, в дальнейшем им понадобится консультация врачей — от офтальмолога до эндокринолога. Начальству пришлось поставить деревянные канделябры в камерах, не предавая значение опасности их применения против себя или окружающих. А на всех надзирателей просто не потрудились выдать фонариков и керосиновых ламп. Полицейскому, которого мы встретили в КПЗ, не повезло. Логично предположить, что вы не стали бездельничать и уже в третий раз допросили Танаку. Могу я полюбопытствовать, о чём же был ваш разговор? — Угу… Ваша точка зрения — здрава. Раз уж с кабаретистом ничего не вышло, завтра же в перерыве между опросами наведаемся к Санэсаде-сану, попытаемся растолковать, почему это дело куда глубже, чем кажется. Может, нам удастся убедить заведующего пробить нам приём вне очереди. И спасибо вам за комплимент. Да, я побеседовал с Танакой-саном по поводу его взаимоотношений с шайкой на заднем дворике. Они подтвердили, что приходились друг другу сокамерниками, до поры до времени побирались вместе. Однако их рассорило влечение Танаки-сана к мелкому воровству совместно нажитого. Последней каплей стало предложение подследственного обнести внутренности кабинета Сугиямы-сана. Всю четвёрку подкармливала Дейзи-сан, и в понимании оставшихся трёх товарищей это было бы ударом в спину щедрым добродетелям. Ах да, я поговорил и с нашими порядочными людьми… Установил, что они на самом деле переночевали в участке Сибуя, а следовательно, не могли быть причастны к краже. Дежурный участка по телефону алиби подтвердил. Перед посещением я просмотрел стенограмму допроса Танаки-сана, и в ней сказано, что, вернувшись отужинать, подследственный не обнаружил никого из друзей, назвал их имена, отношения с ними, чем промышляли по жизни. Дальше повествование обрывается… А у меня складывается вопрос: вы вызвали Сугияму-сана с Дейзи-сан на дачу показаний утром девятнадцатого, так? Спросили ли вы про подозрительных мужчин на заднем дворике? — Да. Менеджер многое о них рассказала. Прозвища, внешность, приметы, привычки, преступное прошлое и так далее. Полных имён она не знала, поскольку лагерь предпочитал использовать «тюремные погоняла». Мы занялись поисками ещё в первые сутки, с помощью радиосвязи хотели разослать циркуляр по моргам, больницам, полицейским единицам в черте столичного региона с приказом и ориентировкой на опознание. Нам не удалось это сделать сразу же из-за того, что работающие в прокуратуре радисты вышли на забастовку девятнадцатого. Тогда прокурор приказал отменить дальнейшие розыскные мероприятия, полагая, что больше не выцепит существенных сведений. Мы узнали, что сибуйский участок взял под стражу трёх из четырёх подозреваемых, только после задержания Танаки. Когда все вернулись на свои рабочие места. Развесить листовки нам не удалось, вся дефицитная бумага — в делопроизводстве. Хм… Начало звучит вполне правдоподобно и клеится к другим показаниям. Если бы Дейзи-сан «знала» реальные имена, Танаку «поймали» бы ещё в течение трёх, максимум шести часов с момента кражи. Не было бы смысла подвергать опасности жизнь и здоровье цели, добавляя увеличенную дозу снотворного в газированную воду. Хватило бы и барбитурата послабее. Скорее всего, инициаторы авантюры поделились с исполнительницей именем как минимум господина Танаки, но в силу некоей правдоподобности (ведь странно, что бывшие зеки, задумав злодейство, возьмут да выложат своим жертвам то, что может их скомпрометировать), было решено усыпить земляка до приезда по его душу полиции. Поиск дактилокарт составляет двадцать четыре часа и более. «Поймать» его раньше по показаниям сидельцев не могли, и виной тому вышедшие на манифестации радисты. Тогда… кем были те полицейские, приходившие в архив двенадцатого числа? Неужто они искали имена остальных? — Вот так просто… Взял да отменил поиски? Решил уповать на работу полицейского бюро? — Похоже на то. Рассылать письма курьерами нецелесообразно с точки зрения людских и материальных ресурсов. В любом случае, мне было не положено возражать. — В газеты подали объявление? Я уж не упоминаю радио… — В те дни общественность интересовал массовый митинг профсоюзов у Императорского дворца. Прокурор посчитал излишним использовать этот рупор, всё равно никто объявление не заметит. Решил подождать, покамест суматоха не утихнет. Но Танаку словили раньше. Про то, была ли проведена проверка по криминальным прозвищам в прокурорском архиве, спрашивать я не стал. Их не печатают на обложке, а искать внутри папок… Легче поймать зубами пулю. Вот бы существовало какое-нибудь устройство вроде американских ЭВМ, способное моментально найти нужное дело, стоит оператору ввести ключевые слова на консоле. — Зекам в тюрьмах и подследственным выдали ориентировку? — Да, разумеется. Пока что всё тихо. Видимо, не узнают… Или не желают сдавать товарищей. — Вы дактилоскопировали предметы, к которым прикасались члены… кхм… альянса? Ну, чтобы сравнить со следами на булыжнике, лестнице, стекле и подоконнике? — Это мы сделали безотлагательно. Излишне жаркая погода, ожидаемо, размыла потожир. — Могу я увидеть дактилокарты? — Хм… Думаю, нет. Прокурор разорвал «бесполезную макулатуру» и куда-то выбросил. — Ладно, Бог с ними… Я тут знаете что подумал: этот самый торговец, если он настоящий, конечно, позиционировал себя человеком состоятельным, работал ажно на нью-йоркскую буржуазию. Разве у него не нашлось денег на профессиональных домушников? Быстрых, слаженных, неуловимых. К чему нанимать слабосильного христарадника — решительно непонятно. — Как я уже говорил, возможно, наниматель — не тот, кем кажется на первый взгляд. — То есть не является ни богатеем, ни в сущности иностранным гражданином? Вывод вертится на языке. — Именно такого суждения мы придерживались. Главный преступник наврал для солидности. Или чтобы запутать следы. Он не столь богат и влиятелен, раз не смог договориться со знающими людьми, а может, у него и вовсе не было подходящих знакомств. Плохие навыки сыскаря. Также допускаю, что направление с кабаре — второстепенное. Убранство должно быть весьма дешёвым по меркам привычного улова и, соответственно, иметь меньшую эстетическую важность, вот заокеанский гость и доверил это дело кому позеленее. Не назвал бы Танаку совсем уж дилетантом. Я просмотрел его досье. По молодости он состоял в банде, проворачивавшей кражи, больше походящие на военные операции, своеобразно отличился. С годами, конечно, опустился до магазинного воровства. Но кое-где про него до сих пор ходит молва как о выдающемся маравихере. Похоже, заказчик услышал эти толки краем уха. — Да, это многое объясняет. В противном случае, он не стал бы приказывать Танаке-сану сложить десять тысяч в тайник, а разрешил бы прикарманить себе в качестве награды. — Совершенно верно. — Хорошо, допустим, наш вор «подкрепился» метамфетамином и пешочком дотащил тяжёлую телегу двенадцать километров на другой конец города, при этом не будучи обнаруженным патрулями. Средняя скорость человека — пять-семь километров в час, и Танака-сан в лучшем случае добрался бы чуть меньше чем за два часа. Это вполне реализуемо. Затем его по какой-то неведомой причине обманули с вознаграждением, и он, забрав статуэтку, пошёл домой. Неясно, почему он не попытался спрятать украденные вещи, а сам не залёг на дно, даже будучи уставшим после действия стимулятора. Складывается такое впечатление… будто бы подозреваемый желал, чтобы его поймали, и предоставил себя на блюдечке с голубой каёмочкой. — Если говорить об обстоятельствах, побудивших «ньюйоркца» намотать исполнителя на локоть, то здесь мы сами блуждаем в догадках. Моя теория такова: этот таинственный господин преднамеренно назначил место «вознаграждения» в столь отдалённой от кабаре, но близкой к жилищу подозреваемого окрестности. Возможно, тот даже подсказал, где в Ёцуе можно обойти патрули, и оснастил стимулянтами в подарок. Однако дозы хватило только на поход до реки, затем же эффект себя исчерпал. Наступил общий упадок сил, сонливость, характерная состоянию после порывистого вывода препаратов амфетаминового класса из организма в течение марафона. Одно дело — сидеть в кабинете или обслуживать посетителей, а другое — преодолеть огромное расстояние за один присест, в жару и тягая битком набитую телегу. Перетащив её на бережок, Танаке поплохело, он стал апатичным, потерял интерес к наживе, сунул статуэтку за пояс и поплёлся домой, где не в силах подняться пролежал на постели несколько часов. Позднее провалился в сон. — Хорошо, звучит правдоподобно. И именно поэтому организаторы, осознав, что после задержания оставшихся троих им придётся поработать лишь над Танакой-саном, спешно изменили план, добавив в него тайник. Будет полностью абсурдным, если крепкие мужики не попытаются припрятать овощевозку подальше от своего обидчика. Твёрдо уверен, что изначально планировалось сочинить что-то в таком духе: скажем, заказчик «прознал» о зависимости четверых бродяг, наплёл сказки, что взамен на всё ценное в кабинете осыплет их дождём из пачек любимого лекарства. Чтобы доказать свои намерения, иностранец выплатил им аванс при условии вхождения в чертоги Нирваны только после совершённого злодеяния. Для этого всех и оклеветали. Имея надёжные вводные, внезапная смерть подозреваемых от передозировки, если таковая случится, не показалась бы подозрительной. Оставшуюся часть награды уроженец родины современной демократии вышлет курьерской службой, так что после оставления телеги в зарослях сидите дома у Танаки-сана тише воды ниже травы и не буяньте. Затем воров находят живыми или мёртвыми, и все счастливы. В новой версии уставший от беготни по городу и, главное, переживший то жаркое утро кансаец сам «сдаётся», обнаружив голую пустоту в предназначенном для него ящике. Это вполне ложится в образ наивного дурочка, и следствию меньше хлопот, ведь в противном случае ближайшее почтовое отделение для протокола обыскивать нужно, иначе судья будет в ярости. Не говоря уже про бумажную баталию за приём у патологоанатома. Главная проблема новой версии — это мышечная масса подследственного. Заметив эту несостыковку, я сделал справедливое замечание… и… тут-то на помощь пришёл самый ходовой в Японии «наркотик» — метамфетамин, его свойства и побочные действия. Даже такой хиляк, как Танака-сан, будет способен на гераклов подвиг, закинув таблеточку себе в рот, прежде чем рухнуть без сил у себя дома. Возможно, божьей милостью он ничего себе не переломает. Правда, объяснение это слишком лихорадочное, а оттого видится надуманным… — И всё же… В поведении Танаки-сана прослеживается ряд логических дыр. Очень необычно, что преступник, до того действующий строго в соответствии с выработанной годами усилий тактикой, на сей раз изменил своим правилам. Он снарядился на кражу, не надев перчатки и маску, скрывающую лицо. Не попросил у спонсора инструментов, например стеклореза. Загрязнил окружающие предметы потожиром с пальцев и ладоней, оставил запаховый след. — Вы уже давали последовательное объяснение. Вспомните утреннюю погоду девятнадцатого числа — тридцать градусов и больше. Настоящая печка. Догадываюсь, что Танака побоялся теплового удара, нагружая телегу тяжёлой поклажей, и пренебрёг стандартными мерами предосторожности. Даже перчатками. Рассчитывал он на то, что влажная жара размоет все зацепки и у него будет полно времени схорониться. С запахом угадал, а вот с ПЖС — не совсем. Булыжник пролежал в проветриваемом помещении и сохранил большую часть отпечатков, кое-что нашли на лестнице, стекле, подоконнике. Умозаключению поспособствовала и банальная недооценка японских органов правопорядка. В воровских кругах существует расхожее мнение о никчёмности полиции, дескать, у нас нет даже пистолетных пуль и дактилоскопических порошков, настолько мы нелюбимы макартуровским правительством. В конце прошлого года такое положение ещё можно было назвать правдивым, сейчас же это не более чем профанация. Порошки в сильном дефиците, и ими приходится пользоваться точечно, но они есть. Благодаря этому заблуждению мы словили не один десяток грозных шниферов только в мае. Ровно поэтому же Танака не провёл адекватную заготовку инструментов, кроме отмычки. Всё равно улицы пусты, значит, можно пошуметь. — Танака-сан жаловался мне на скверное самочувствие после пробуждения… Это побочный эффект от наркотического опьянения? — Да, похоже на то. — Вы оказали врачебную помощь человеку? — Прокурор… использовал эту неприятность как орудие принуждения. Сознаешься в преступлении — приведём к тебе врача. Я предупреждал об опасности, но меня не послушали. Тактика в конечном счёте не сработала. Спустя пару часов арестанту полегчало. — Вас понял… Кхм… Итак… Э-э-э… С протоколом затруднений не приключилось? — спросил я каким-то жалким фальцетиком, словно у просящего милостыни паупера. — Сперва я хотел бы принести извинения за неподобающее полицейскому следователю поведение, — не снимая шляпы, Арисима-сан поклонился. — Это всё часть обязанностей. Вашим предшественникам-прокурорам, под началом которых мне и моим коллегам было поручено раскрывать преступления, верхи Минюста лично приказали проявлять агрессивный, зачастую садистский нрав. А также приучить к нему полицию. Ради устрашения подозреваемых. Полагаю, этим министерство намеревалось выжать скорейшее признание вины. Выход из образа строго наказывался. Следователи, значительная часть которых была тесно связана с армией в прошлом, опасались, что их досье может оказаться на столе у бюрократов оккупационной администрации, и поэтому подчинились. Иногда к нам подсылали экзаменаторов с легендой: предыдущего обвинителя якобы отстранили, доктрину калигуловской тирании свернули и отныне шефство передали «реформаторскому крылу». Тем, кто на удочку клюнул, вменяли строжайшие взыскания. Думал, неделю назад вы пришли «провести экзамен». Не знаю, зачем понадобилось устраивать весь этот фарс, но раскрываемость и вправду повысилась. Как нам говорили, с шестидесяти трёх процентов в начале года до девяносто восьми к маю. Абсолютный рекорд за декаду. И, сдаётся мне, показатели эти — совсем не заслуга слаженной командной работы, а ужесточения тенденций эпохи милитаризма. Вполне удобно. Институт адвокатуры у нас уже пятьдесят лет как в зачаточном состоянии, все адвокатские коллегии при окружных и префектурных судах в кармане у пресловутого Минюста. Если у обвиняемого и найдутся деньги на найм хорошего юриста, то никакой внятной каши всё равно не сваришь. Попробуй заступник опротестовать кровожадность извращённой доморощенными умами концепции правосудия, и его с позором выпнут из коллегии, а, возможно, и вовсе запретят практиковать. Никто не желает жертвовать карьерой ради эфемерного человеколюбия. Удостоверившись в том, что у арестанта нет «гангстерской крыши» — это вполне очевидно по его настрою, — многие следственные бригады идут в раж. Бьют прямо по лицу, мучают, унижают, тушат окурки о плоть. Понимают безнаказанность. Судебные заседания пусть и открытые, в том числе и для новостных агентств, подсудимый сидит закованным в кандалы, с соломенным колпаком, закрывающим лицо. Нашим независимым журналистам, коль они заявятся, при всём желании не разглядеть следы побоев. Успокаивает одно — дни тотальной гегемонии государства над судебной системой сочтены. Американская администрация, при всех её недостатках, твёрдо намерена выкорчевать этот многовековой дуб авторитаризма с корнями, посадить на его месте семена эгалитаризма, разделения властей, сдержек и противовесов. Министерские наскоки здесь сродни загнанному в угол зверю. Скоро политиканы поймут зряшность борьбы и заключат сделку. Похоже, показания Танаки-сана и Арисимы-сана сходятся. А значит, не вызывает сомнений, что в погоне за статистикой Министерство юстиции и впрямь переняло столь изуверские атавизмы. Я не перестаю поражаться амбивалентностью прокурорской службы. С одной стороны, нас обязали «выколачивать» признания из несчастных узников, а с другой… Надобно узнать, не валандаются ли они с нашими пищевыми олигополистами, чтобы, упаси Господь, не накликать беду. Неужели Ватару-сан, глава токийской прокуратуры, никак не возразил? Трудно представить! Рассказчик поблагодарил за напиток и, захватив ушко большим и указательным пальцами, поднёс чашечку к устам. Немного пригубил чаю, поставил обратно. Готов поклясться, телодвижения его казались настолько академически выверенными, плавными, что это навлекло меня на мысль, будто детектив с Утодзавой одного поля ягоды. Аристократам с детства втемяшивают правила безупречного этикета в различных жизненных ситуациях, да так, что по прошествии десятилетий следуешь им неосознанно, на автоматизме. — Получается… чтобы укоренить беспрекословную резиньяцию, вас, сиречь, шантажировали тюрьмой? У каждого человека есть свои секреты. Если досье бывшего военнослужащего попадёт к специальному органу при штаб-квартире Макартура, то беднягу в лучшем случае осудят за сокрытие биографии, и потом сиди доказывай, что тебя наняли, в общем-то прекрасно зная о твоём бесславном прошлом. Самое верное — схлопотаешь дополнительный срок за клевету. А в худшем… Непонятно, кто и чем промышлял во время войны, как бы здесь не замаячил эшафот. В голове всплыли газетные заголовки «Демон Цзянси», «Чаншанский мясник», «Кровавый лейтенант». В своё время серия этих статей всколыхнула общественные думы, ведь освещалась не рядовая сводка с фронта, а один из главнейших триумфов Японии за не совсем удачную боевую кампанию. Можно сказать, почти что наравне с операцией «Ити-Го». После атаки на Пёрл-Харбор американцы запылали праведным гневом, динамично они разработали план возмездия. 18 апреля 1942 года с палубы авианосца «Хорнет» в воздух поднялась эскадрилья из шестнадцати бомбардировщиков B-25 «Митчелл» под командованием подполковника Джеймса Дулитла. «Митчеллы» сбросили четырнадцать с половинной тонн фугасных и зажигательных снарядов на промышленные объекты в Токио, Иокогаме, Йокосуке, Нагое и Кобэ. Пострадали и гражданские здания (школы, больницы). Общий ущерб был относительно малым, но высшее руководство не примирилось с позором. Между тем американцы вовсю строили аэродромы в китайском тылу, чтобы уменьшить время подлёта к нашим островам и участить сбросы. Не говоря уже про опасность для наших солдат на линии боевого соприкосновения. «Бельмо на глазу должно быть удалено хирургически», — военные сошлись на таком мнении. Был отдан приказ о формировании диверсионно-разведывательного батальона в 138-м пехотном полку 116-й дивизии Императорской Армии с целью пробиться к каждому аэродрому и уничтожить их. Для манёвренности планировалось действовать отдельными взводами. Наиплодовитейшим на этом задании оказался взвод лейтенанта Арисимы. За 1943 год бойцы успешно захватили пять аэродромов в разных провинциях, подорвали или сожгли технику, расправились с пилотами и обслуживающим персоналом. «Устроили этим американским свиньям кровавую эпопею», — злорадствовал один армейский корреспондент. Эти газетные выпуски до сих пор должны храниться на нашем чердаке. Если предположить, что тот лейтенант Арисима — сидящий передо мной следователь, чего он и не отрицал, то на гипотетическом трибунале ему точно не сдобровать. Ко мне приходит понимание, почему же детектив открыто сознался в исполнении чудовищных приказов. «Экзаменаторы» знают твой послужной список наизусть, ложь или отмалчивание не пришлись бы им по вкусу. — Прямым текстом — нет. Хотя на планёрке подразумевали, что нам не отвертеться от трагических последствий. — А вы не боитесь… что в случае заключения сделки разменной монетой станут незаконно нанятые полицейские? — Высшие круги не посмеют выгнать всех. Если это случится, то начальника префектурной полиции, окружного, генерального прокуроров и самого министра юстиции в числе первых поведут на плаху. К тому же, восполнить такую огромную брешь будет нелегко. — Ну, вам лучше знать. Я слышал, что Танаку-сана так измочалили его же друзья… от них самих. Но вы почему-то выдали это за свой «подвиг». Буду весьма признателен, ежели поделитесь причиной такого… изворота, — не уверен, что стоит спрашивать о том сбивающем с панталыку плане, по которому Танака-сан травил прямо анекдотические небылицы. Пока что. Я не имею подробного представления, ради чего всё затевалось. Думаю, для начала закончу с основной частью нашего заседания, а там уже подловлю момент. — Видите ли, Минюст поощряет физические пытки упрямых подследственных. Избиение — куда эффективнее и поглощает меньше времени, нежели давление психологическое. А время сейчас очень важный ресурс. Мне, как человеку, выросшему в прогрессивном духе эпохи Тайсё, глубоко противно насаждение этих губительных пережитков. Работая с прокурорами, я еле как уговариваю их воздержаться хотя бы от нанесения побоев. В обмен приходится вести более тонкую игру, без экзекуций, но не размениваясь на сантименты. Шпионы министерства, за одного из которых я вас принял, не жалуют проявление доброты и сострадания. Я предположил, что добьюсь вашего расположения небольшим обманом. — Искренне вам сочувствую, Арисима-сан, — я убрал заварник обратно в нишу столика, следом сам промочил горло. — То, что вас заставляют делать, бесчеловечно и не подлежит никакому оправданию. Надеюсь, ваши прогнозы сбудутся, и через пару лет мы перейдём к более справедливому укладу. Ну а пока… Будем усердно трудиться. Не подскажите, как там протокол? — Вы правы… — внезапно голос сыщика словно понизился на пару октав, обернулся пронизывающей до костей струёй леденящего пара. Я стиснул зубы и поёжился, как на декабрьском морозе. Глаза Арисимы-сана приценивающе сузились. — Менеджер действительно завербована бандитами. — П-почему вы… так уверены? — я натужливо взглотнул, пытаясь протолкнуть застрявшие в горле «камушки». Ладони мои неестественно взмокли. — По правде говоря, я и она были сообщниками. — Ч-что…? На мгновение меня охватило чувство, будто земля исчезла из-под ног. Боясь упасть в несуществующую бездну, я судорожно схватился за боковые царги стула. Мне не послышалось? Арисима-сан и Дейзи-сан… заодно? Оба работают на преступников, спланировавших кражу? Чёрт возьми, я, конечно, догадывался, что с этим полицейским не всё так просто, — не давала мне покоя его категоричность в критике моей теории, нарастающие снежным комом улики, что вполне прозрачно намекали на соучастие кого-то из команды расследования, и аляповатый сценарий с иностранным торговцем, посему-то я и не стал держать близко того, кто может порушить все мои начинания, — но признаваться в открытую. Не абы кому. Это за гранью здравого смысла! На самом деле весь продолжительный разбор полётов был устроен во многом с целью нащупать брешь в защите сыскаря, понять, где можно надавить или, наоборот, отступить. Он неплохо парировал серию моих атак, и, казалось, продолжит держаться до последнего и после того, как я раскрою, что именно его усилиями Танака-сан и вызубрил эту легенду с «негоциантом из Америки». Оттого-то меня застало врасплох лёгкое и непринуждённое признание поражения. Мне казалось, его изворотливость станет более изысканной. Зачем же я доверил сыщику ответственную миссию? Во-первых, мне срочно нужно было загрузить его деятельностью на неделю, чтобы не препятствовал правосудию. Во-вторых, я, понятное дело, предусмотрел возможность дезинформации или даже открытого саботажа протоколирования, и в распорядительной записке ко всему прочему поручил проводить изыскания под чутким наблюдением и контролем инспекторов отдела по борьбе с организованной преступностью. К определённому времени двадцать третьего мая Арисима-сан должен был прийти в главную контору ОБОП и приступить к совместному поиску доказательств. Целый рабочий день на протяжении всей недели (включая воскресенье) он бы находился рядом с доверенными полицейскими. Да, это нанесёт ущерб прочим свалившимся на плечи детектива делам, однако тогда важнее всего представлялось минимизировать нежелательные взаимодействия вне поля досягаемости инспекторских глаз. Вечером двадцать второго, перед счастливым звонком Ниномии-сэнсэю, я соединился со старшим инспектором «волкодавов» господином Кондо, предупредил и дал инструктаж о будущей работе. Не успел я закончить разговор, как где-то в недрах сознания меня затерзало собственное малодушие, вскипела неугомонная решительность обратиться к более радикальным методам. Изначально мои намерения сводились к простому выжиданию подходящей даты, а потом уже, в более спокойном окружении, продолжить сбор улик и свидетельств для суда. Вероятность наблюдения за тем, куда я ступлю следующий шаг, сидела в печёнках, но подстегивал и страх упустить тех, кто в перспективе выведет на сидящих за занавесом пупенмейстеров. Мозг мой пропитала, пожалуй, самая дерзкая за всю жизнь задумка. Один просчёт мог подставить под удар не только безопасность близких, но и всех горожан. Мысленно помолившись, я, как выражаются картёжники, всё же осмелился пойти ва-банк. План, продиктованный мною в трубку, состоял из простых мер предосторожности, требующих некоторых людских ресурсов: Кондо-сан надлежало отрядить восьмерых свободных следователей для слежки за самими подозреваемыми, внешними периметрами трёх ключевых зданий — кабаре, усадьбы хозяина и официального места прописки нашего почитателя традиционных нарядов, а также за всем происходящим около объектов. Всё до второго июня. По двое следаков на жилища и обитателей. Четыре на «Канраку», в две смены по семь с половиной часов. Уже шесть дней передвижения Дейзи-сан и Арисимы-сана отслеживаются командой профессионалов, записываются и отсылаются мне. В паре записей засветился и я. Некий молодой человек в коричневатом костюме-тройке, с золотисто-песочными волосами, носящий очки, подозрительно часто захаживал в заведение. Да уж, в этой суматохе совсем не подумалось предоставить описание собственной же внешности. Координация групп происходит посредством использования радиотелеграфов в ближайших пунктах дислокации полиции. Каждый час один разведчик из группы отправляется к местным полицейским проверить сообщения от остальных групп и «центра», в случае новых наблюдений или приказаний скорректировать план слежки. В царствующей на улицах разрухе переговариваться по таксофонам попросту невозможно. Жалко, что у нас нет переносных раций, как у армии и американского ФБР. Когда-то полицию обещали полностью ими укомплектовать, в числе прочего и пеших патрульных, но денег хватило всего-то на половину автопарка — автобусы, мотоциклы, «дацуны» с четырнадцатого по семнадцатый. Ближе к концу войны большая доля машин была реквизирована или погорела в пожарах. На сей день остатки дозволительно применять по преимуществу в приоритетных расследованиях. Конечно, вся бережно сплетённая шпионская паутина отнюдь не панацея. До закрытия «Канраку» та же менеджер спокойно могла замаскироваться и улизнуть без ощутимых затруднений. К тому же не исключаю, что цели вооружены холодным или огнестрельным оружием, имеют прорву других сообщников. Рассчитав все риски, я приказал разведчикам не пытаться «стащить» какую-нибудь личную вещь Дейзи-сан из дома или кабаре и вообще особо не геройствовать. Провести арест обоих только в случае затянувшейся неявки на службу «лейтенанта» при невыясненных обстоятельствах или открытой попытки к бегству хотя бы одного наблюдаемого. Как видим, раз по мою душу не явилась орава агрессивных гангстеров с пистолетами-пулемётами Томпсона наперевес, а подозреваемый болтает со мной за чашечкой чая, никакого ареста не последовало. Кое-кого крупно пронесло. Что же нам удалось выяснить за прошедшую неделю? Управляющая и вправду трудилась по пятнадцать часов в будние дни и по шестнадцать в выходные, эпизодически её отвозили в усадьбу. Сомнительных встреч не проводила. Чуть ли не святой человек. После закрытия в основном сидит дома вместе с Сугиямой-саном, но иногда ходит за покупками или помогает крестьянам. Сыщик в широкополой шляпе с утра до вечера ошивался в конторе, затем выезжал на общественном транспорте домой в Уэно. Прошлой весной район уничтожили до основания зажигательными бомбами, проложенные наверху телефонные и телеграфные кабели расплавились от воздействия температуры, а к восстановительным работам ещё не приступали. Арисима-сан пусть и проживает в редкой новостройке, адекватной связью похвастаться точно не может. Если только у него не завалялось лишней рации или радиотелеграфа. В свободное время предпочитает не покидать жилплощади, изредка ходит на чёрный рынок Хирокодзи запастись провиантом. В общем, придраться не к чему. Но сказать, что не произошло совсем ничего примечательного, значит солгать. В ходе наблюдения соглядатаи обнаружили следующее: однажды дюжину сотрудниц, одетых в разнообразные профессиональные костюмы, разделили на группы и развезли куда-то на грузовиках или внедорожниках. Оседлав велосипед, один детектив погнался за случайным «Джимми» и доехал до казарм Харди. Там дам высадили на подземной автостоянке и проводили внутрь. Через сутки они вернулись пешком, но не в полном составе. Только пятеро из шести. Обоповцы сфотографировали эту пятёрку и выслали фотографии бильдаппаратом с прилагающимся отчётом. Посмотрев на снимки, я ужаснулся видом девушек. Их одежда была потрёпана, надорвана, многочисленные гематомы и следы от укусов на голых ногах. В тот же день фрачник зачем-то отправился с чемоданом в банк на перекрёстке, вышел невероятно довольным. Фотография джентльмена тоже красуется в отчётах. К двадцать девятому мая каких-либо новостей о той несчастной потеряшке не поступило, хотя остальные в принципе благополучно явились обратно. Потерь не насчитано. Среди них иные тоже выглядели измученными. Если так вспомнить, на многих нарядах в гримёрной я краем глаза заметил неаккуратные швы со странными пятнами, а в шифоньере — тональные крема американской торговой марки Max Factor. Баночек были целые ящики. Зачем так много? Скрыть те непотребства? Надо будет проверить и сам банк, и спросить об этом сегодняшних опрашиваемых. Правда, я до сих пор не уверен, следят ли за мной так же, как я слежу за подозреваемыми, поэтому занятие сопряжено с роковой опасностью. И напоследок всякую страницу протокола долженствовало написать на пишущей машинке старшего инспектора (все машинки, предназначенные для полиции и прокуратуры, созданы с уникальными дефектами для предотвращения проникновения в делооборот фальшивых отчётов и директив. У моделей начальствующих персон дефекты тоже свои), а также заверить факсимиле его личной подписи и штампом. Так что после того, как мой сегодняшний посетитель показал бы мне бумаги, я бы просто-напросто перепроверил их достоверность у обоповцев. И найдись там несовпадение… То возникнет ещё одна монета в копилке причин заковать следователя в наручники. Разумеется, соблюдая конспирацию. Смертельно опасно провоцировать тех, кто может играючи растворить твоих любимых в кислоте. Единственная моя ошибка — это длинный язык. Решил блеснуть щепоткой смекалки в разговоре с детективом после первого похода в «Канраку» и растрепал почти все свои подозрения. Повезло мне, что в тот вечер Арисима-сан не сбежал в «малину», схватив под ручку управляющую. В качестве оправдания могу лишь сослаться на неопытность и некоторую нестандартность положения. Хм… Может быть, не сбежал он, зная — виновники вовсе не те группировки, обитающие в Роппонги, а кто посерьёзнее. Из других районов или муниципалитетов, а значит, и опасаться ему нечего. Тогда почему же признался? Смекнул, что рано или поздно я всё равно выведу сговор на свет, вот и принял поражение? Говорил он уверенно, расслабленно, словно понимал, что всё ему сойдёт с рук. Неужто… он пришёл убить меня, свидетеля?! Маразм! Только последний баран станет «мокрушничать» в кишащем полицией здании второй по главности прокуратуры страны, на третьем этаже, без поддержки подельников, в помещении с тонюсенькими стенами, где единственный условно «безопасный» отход — через окно. И то внизу убийцу ожидает оживлённая улица со снующими прохожими, велосипедистами, рикшами, притаившимися шпионами и изредка проезжающими автомобилями (количество машин в Токио упало до рекордно низких значений за последние несколько лет. Виной тому нехватка горюче-смазочных материалов и запчастей. Вот почему я предположил, что за налётом стоят якудза. Ресурсов у голубчиков предостаточно. Маломальское автохозяйство осталось у пожарного департамента полиции, больниц и государственных автобусных компаний, плюс они, как муниципальные службы, субсидируются бензином из резервов оккупационного штаба, однако в причастность этих трёх китов верится с трудом). Тем более что всех визитёров, даже прокуроров и следователей, обыскивают на входе. Пронести оружие можно разве в ботинках. Я заглянул под стол. На ногах следователя сидят посеревшие от пыли носки таби и деревянные сандалии дзори. Эта версия пролетает. Впрочем, я-то рассуждаю с позиции здравого смысла, но откуда мне знать, чем думает Арисима-сан? Может быть, он невменяемый психопат, которому только в радость свернуть пару-тройку шей голыми руками? Чёрт, ну я и дурень! Следовало брать его тёпленьким, руководствуясь интуицией, а не изнывать переливанием из пустого в порожнее! Было бы больше шансов выкарабкаться целым! Работай я сейчас с ментором, он бы осыпал меня руганью за мешканье. Ладно, успокойся, Маэда… Рано пока себя хоронить. На коридорном перекрёстке у лестничного марша, точно регулировщик движения, притулился пункт охраны. Их установили на каждом этаже как раз во избежание всяких мордобоев или поножовщин. Сейчас я наберу воздуха в лёгкие, позову на помощь, и через десять секунд прибегут двое дежурных полицейских. А до тех пор возьму стул и буду обороняться. Благо, в прокурорских кабинетах, чего не скажешь про допросные комнаты, ножки стульев к полу не привинчивают. Надеюсь, я смогу продержаться против натренированного солдата. А если он вдруг захочет сбежать, спрыгнув в окно, то у меня для него плохие новости: скорее всего, при приземлении беглец сильно повредит ноги об асфальт и побег затруднится, не говоря уже про обоповцев, коим я ещё с утра наказал подтянуться к прокуратуре. Только я собрался вдохнуть поглубже, как следователь выставил руку с поднятой ладонью вперёд: — П-подождите! — надтреснуто воскликнул Арисима-сан. Недостаточно громко, чтобы нас услышали в соседних коморках, но из-за сидения поблизости сердце у меня сжалось от испуга. С секунды на секунду я был готов броситься бежать, проклиная своё тугодумие. По счастью, столик со стульями стояли боком к дверному проёму, и нет необходимости прорываться с боем. — Я понимаю ваше замешательство, — продолжил визави, перескочив на мягкий размеренный тон, которым обычно успокаивают маленьких детей на грани истерики. — Позвольте мне объяснить вам всё от начала и до конца. Наедине. Лишние уши не понадобятся. Обещаю, что не причиню вам вреда. Разум твердил на всех парах мчаться в конец коридора, совсем позабыв про былую интенцию дать отпор, а обрушившееся каскадом чувство — что-то среднее между любопытством, азартом и состраданием — молило остаться, выслушать. Я, являясь служащим прокуратуры не за красивые глазки, вполне понимал, что могу вытянуть гораздо больше милой беседой, нежели полицейской дубинкой, но быть придушенным или подстреленным каким-нибудь ядовитым дротиком из секретного механизма в подошве сандалия мне хотелось не сильно. В конце концов, чувственный коктейль одержал победу. И следак действительно принялся объяснять. Долго, в красках. Не гнушаясь подробностями (даже несколько физиологическими).

***

Всё началось с господина по имени Стефан Дональд О’Мэлли. Бригадного генерала армии Соединённых Штатов и первого зама Уиллоуби. Он уже встречался мне в ходе расследования: его, завсегдатая ателье «Авангард», разыскивала работавшая там Аоки-сан. Ещё он послал запрос в Министерство здравоохранения и социального обеспечения о предоставлении ему данных о перекрытии Гайэн-Хигаси на противодезинтерийную дезинфекцию. Как можно понять, что у генерала, что у меня ответ занял примерно неделю из-за участившихся вспышек кишечных заболеваний и управленческой куролесицы. О’Мэлли любил захаживать и в «Канраку», где познакомился с владельцем — Сугиямой Одзиро-саном. В какой-то момент Сугияма-сан стал приглашать заокеанского гостя к себе в кабинет для, как они это величали, «бизнес-сессий», фактически представляющих собой переговоры о… покупке или аренде сотрудниц. Хозяин кабаре был и является помешанным на успехе трудоголиком, который видит свою жизнь в непрерывной работе. До войны он достиг почётного статуса маклера на Токийской фондовой бирже в Нихонбаси, и одержимость эта помогла ему обзавестись богатством и связями со многими влиятельными магнатами. Потом нагрянули поражение с оккупацией. Последствия лихолетья представились Сугияме-сану не просто мучительными лишениями, но и многообещающими возможностями разжиться десятками миллионов да повысить влияние. Сняв со сберкнижки остатки денег и махинациями выклянчив лицензию на открытие «увеселительного заведения для военнослужащих войск стран-союзников», бывший биржевик подался искать золотую жилу. И у него получилось. Он не соврал нам, когда сказал, что заработал миллион иен за три месяца. Такая плодотворность во многом обусловлена принципами, на которых строится управление. Официантки и артистки — основная ударная сила любого кабаре, его афиша и печатный станок. Сугияма-сан усердствует над максимизацией прибыли, заставляя девушек вкалывать по двенадцать-пятнадцать часов с минимумом дозволенных выходных, что зовутся там «отгулами». Каждый мельчайший просчёт карается непосильными штрафами, санкциями, а иногда и рукоприкладством. Стоит отметить, что в плане охранения прав работников наше трудовое законодательство разительно уступает таковым из развитых стран. Если в тяжёлой, средней и горнодобывающей промышленности ещё действуют худо-бедные ограничения (в условиях военного времени нещадно урезанные, но быстро реанимированные после капитуляции), то в сфере развлечений и общепита господствует произвол работодателя. Чтобы обеспечить покорность подчинённых, кабаретист, как правило, отбирал самых уязвимых — тех, кто остался либо круглым сиротой, либо с парочкой одинаково жалких родственников, и в обязательном порядке бездомным. Вопрос плёвый, ведь сейчас таких горемык полные улицы. В случае же инсубординации в ход шли рычаги давления: перед принятием на работу Сугияма-сан приглашал кандидаток к себе домой, отмывал, кормил, одевал, сладкоречиво сулил раздутые кошельки, крышу над головой, роскошные трапезы, присоединись потеряшка к его бизнесу. Воодушевлённая, она с радостью ставила росчерк в контракте, даже толком не вчитываясь. А следовало бы… Условия гласили, что сотрудница имеет право расторгнуть контракт в одностороннем порядке, однако должна выплатить неустойку, установленную самим работодателем. Понятное дело, фиктивный доброжелатель назначил в абсолютной мере неадекватную сумму. Почему не подать судебный иск, примкнуть к могучему профсоюзу или не сбежать? Тяжба — это дорого, долго, и не факт, что судья предпочтёт мнение случайной нищенки мнению уважаемого предпринимателя с дюжиной толковых юристов и поддержкой американцев. Что же до профсоюзов, то Сугияма-сан принуждает персонал «Канраку» вступать в своё собственное объединение, полностью ему подконтрольное. За брожениями в коллективе следят особо лояльные члены профсоюза с привилегиями (высокие оклады, больше премий, «отгулов», притом оплачиваемых; великолепное медицинское страхование). Сбежать не позволят отчаянность положения — как было сказано, оставленным умирать на обочине сударыням попросту некуда деваться — и перманентное придавливающее к полу ощущение надзора. И тем не менее не одними угрозами едины. Артистки и официантки проживают не по прописке, а в с любовью построенном для них общежитии. Десять минут ходьбы до кабаре. Помимо, очевидно, усиления контроля за жизнью со стороны надсмотрщиц, менять уютную кровать на грязные замусоренные подворотни большого города ни у кого не вызывает желания. Сугияма-сан не отступал и от своих обещаний, предпочитая совмещение подходов кнута и пряника. «Вот поработаете ещё годика полтора в вахтовом режиме, тогда и распрощаемся. Будете как сыр в масле кататься», — простосердечно уверял бизнесмен. Страх, осознание бессилия, призрак надежды вперемешку с благодарностью за спасение от голодного бродяжничества наслаивались друг на друга, окутывали в непроницаемый кокон покорности. Всё протекало стабильно, и попавшие в ловушку «феечки» без устали прокладывали себе дорогу к свободе и благополучию, пока один янки не надоумил хозяина перепрофилировать предприятие в «кабаре-бордель». И не обычный, но с факультативом аренды или даже покупки куртизанок. В основном для низменных личных нужд. Я должен был догадаться о неладном, заметив использованные резиновые изделия в мусорном баке, когда мы с Арисимой-саном стояли на перекуре. Мне известно, для чего предназначены так называемые презервативы, их широко рекламировали на газетных полосах и радио в довоенную эпоху раскрепощённости обоих полов, но из-за недозволенности темы промискуитета в нашей глубоко христианской семье я, говоря начистоту, смутно представлял, как выглядят средства предохранения от ЗППП, а уж тем более способы их применения. Других друзей, с которыми я мог бы вольно обсудить столь щепетильный вопрос, у меня не нашлось. Самостоятельно углубиться в перипетии сначала не позволяли долгие мучительные годы учёбы (учебники не содержали подобной информации), а затем разразившийся конфликт с Америкой. Консервативная пропаганда спешно сделала упор на моногамные многодетные семьи, стала осуждать любые проявления распутства. Всю контрацепцию изъяли из свободной продажи в пользу нужд разросшейся армии. Голод, бомбёжки, витавший в воздухе запах смерти и вовсе свёл на нет праздные думы. Людей по большей части перестали интересовать плотские утехи, особенно когда у тебя дома то пожар, то наводнение. Для меня же это как было чем-то полумифическим, сродни сказки про рыбака Урасима Таро, так и осталось. Спасибо Арисиме-сану за то, что прояснил, на какие предметы обихода я тогда наткнулся. Опьянённый перспективами, Сугияма-сан полностью утратил связь с реальностью, превратившись в оголтелого работорговца. Как на это смотрели остальные американцы? Почему не остановили беспредел? Для них японки не больше чем инструмент удовлетворения сексуальных потребностей, те с кем можно поиграться, «наградить» сигаретами или шоколадкой, и забыть. Новая унижающая достоинство политика виделась «Джи-ай» всё равно, что купить или взять в прокат иномарку. Вторая услуга была востребованней. Мало кому хотелось подолгу возиться с «японацистскими шлюхами», а вот поразвлечься недельку в казармах — куда привлекательней. Да и цены не кусачие. Особенно сравнивая приправленное сытными надбавками жалование базированных за морем «воинов свободы» со средним по Америке. По курсу валют чёрного рынка (официальный никто не воспринимает всерьёз) одна иена стоит около четырёх центов. Если купить послушную служанку обойдётся в 30 000 иен или 1200 долларов (стоимость бюджетного автомобиля «Форд», «Шевроле» или «Плимут»), то арендовать её на сутки выйдет уже за 125 иен или 5 долларов. Невольничий торг не касался представительниц привилегированной страты, хотя их, как и прочих, тоже склонили к проституции. Как бы то ни было, неравенство распалило подспудную злобу и мятежность среди простых… теперь уже жриц любви. О’Мэлли завлекла сия интересная услуга. Пятнадцать лет назад генерал служил в штате военного атташе США в Японии. Превосходно владел языком, имел множество знакомств в интеллектуальных и творческих кругах, включая таких художников-самородков, как Мамия-сэнсэй, которые привили ему любовь к прекрасному и научили различать действительно нетленные произведения от фальшивок. Уже на оккупационной должности заслужил славу чувственного критика, могущего часами напролёт рассуждать о высоком. Навестив кабинет в выдавшийся выходной, клиент едва сдержал возглас изумления. Перед глазами предстал неподдельный Версаль. Гостинный гарнитур времён Людовика XVI, картины старого приятеля, средневековые китайские вазы на мраморных пьедесталах по углам — всё высочайшего качества. И, кажется, ни сам новоявленный сутенёр, ни его великодавцы не до конца представляли, чем таким их наградила судьба. Гость решил воспользоваться темнотой своего окружения и придумал план кражи. Что-либо, кроме самих картин и ваз, интересовало О’Мэлли слабо, однако для успешности придумки требовалось вынести кабинет под чистую. Пока что повествователь умалчивал, почему же однозвёздочник просто не потребовал отдать ему эти несчастные экспонаты, сославшись на сановное положение в армии США, или, что более характерно разведчику, инкогнито не пригрозил раскрыть всю подноготную маленького бизнеса, авансом собрав толстую папку компромата. Возможно, грешное предприятие фрачника покрывал кто-то влиятельнее самого отдела гражданской разведки, и О’Мэлли не пожелал раскачивать лодку, наживать себе тайных врагов… на будущее. Ведь, если так посудить, именно О’Мэлли, знатоку людского творчества во всём его многообразии, присуща такая коварная многоходовка ради овладения вожделенными дарами. Как бы то ни было, фаворитом выступил вариант с кражей. Её исполнение возлегло на клан Иванами. Услышав это имя, я чуть не грохнулся со стула. И на то наличествовала уйма оснований. В своё время это преступное сообщество подмяло под себя, без преувеличений, половину острова Хонсю. Полиция, прокуратура, суды, торговые палаты, муниципальные заксобрания — все лакейничали, пресмыкались перед ними. Ходила молва, будто бы члены клана избавлялись от неприятелей не совсем традиционными способами, а именно живьём перемалывали бедолаг в камнедробилке или укатывали асфальтоукладчиком… По крайней мере, когда Япония не испытывала затруднений с этими полезными агрегатами. Во время войны бандиты ещё сильнее срослись с государством, выполняя различные поручения сверху: от распространения опиума среди завоёванного населения до убийства идеологических врагов. За это посредникам разрешали торговать некоторым дефицитом на пока что законных торговых площадках. Правда, такие же вольности не касались мелких группировок и тех, даже будучи под вассалитетом Иванами, что в силу разнообразных причин отказались работать на милитаристов. В любом случае прокуратуре предписывалось тщательно проверять каждую торговую точку, выявлять «уклонистов» и наказывать в соответствии с буквой закона. Бомбардировки и оккупация не сломили крупнейший клан в Японии. Вотчина Иванами пусть раскололась, они сумели сохранить власть над частью Токио, всё ещё располагая репутацией крупного игрока с полчищем лояльных приспешников. Более того, бывших неоспоримых правителей Хонсю наградили свыше новым союзником — неформальным кругом влиятельных чиновников Оккупационной Администрации. Услуга полагалась за услугу. Генерал О’Мэлли предложил несколько десятков ящиков консервированной говядины и столько же хозяйственного мыла из гарнизонных припасов в обмен на сотрудничество. Придя к согласованности, заговорщики приступили к бою. Первым вопросом, стоявшим на повестке дня, стало избавление от ненужных свидетелей на Гайэн-Хигаси. Как я и предполагал, все фирмы, обслуживающие союзнические войска, суть бизнесы семейные. Собственники живут там же, где работают. Чтобы хоть как-то сдвинуть их с места, О’Мэлли пришло в голову сыграть на расхожем страхе заразиться вирусными инфекциями. Последнее время холера, дизентерия, оспа, брюшной тиф — болезни прошлого, над которыми медицина всех цивилизованных стран давным-давно одержала сокрушительную победу и возвращение которых представлялось невозможным, — навели шороху в самых заселённых городах Японии, считай, маяках модернизации в Азии. Адзабу тоже досталось. Все деревянные и большинство каменных строений уничтожены авиационными бомбами. Те люди, кому посчастливилось выжить, были вынуждены влачить жалкое существование на улице в условиях ужасающей антисанитарии. Положение осложнили миллионы репатриантов из бывших колоний. Первое время изгнанников даже не помещали на карантин. Сейчас, слава Богу, спохватились. Некогда «цветущую столицу» истачивают сильные поветрия, консеквенцию трагедии не могут устранить до сих пор. Каждый день газеты и радио пугают новыми очагами. Ограждению подвергаются не только улицы — целые кварталы. Министерство здравоохранения, учредившее противоэпидемические штабы в токийской агломерации, само не до конца понимает, в каких точках разграничиваются зоны санитарной ответственности. Царствует неразбериха. Вакцин непомерно мало. Ставить на ленту или закупать новые, затем проводить поголовную вакцинацию населения — влетит в нехилую копеечку. Годовой бюджет от такого треснет так, что в Вашингтоне будет слыхать. Пока что господа из правительства обходятся куда как более дешёвыми пестицидными обработками и пропагандой через плакаты. Вообще, эта злободневная тема стала излюбленным жупелом средств массовой информации, поскольку не является табуированной. Открывается оперативный простор для сочинения приукрашенных страшилок. Но есть и благая весть. Возвращённые в строй химические комбинаты производят достаточно пестицидов, дабы распылять их с воздуха над городами, подобно сельскохозяйственным бипланам. Увы, поразительные темпы фабрикации были обеспечены за счёт простейших лекарств, дактилоскопических порошков и домашней химии. Так что долго мы ещё будем тосковать по ломящимся от товаров магазинным прилавкам. К середине июля планируется начать вылеты на «Суперкрепостях» B-29. Представляю, как иерихонский шум от жужжания пропеллеров всколыхнёт мостовые. Наш виновник не понаслышке знаком с внутренними трудностями обновлённых государственных институтов, некомпетентностью и разгульной коррупцией. По его мнению, никто бы и не заподозрил неладное, вклинись расхитители в санитарно-гигиенический кавардак. В качестве эксперимента за две недели до блокады Гайэн-Хигаси О’Мэлли совершил несколько звонков и направил короб писем в Минздрав от лица всевозможных японских и американских госслужащих. Якобы проследить, проводится ли запланированная дезинфекция в условном квартале Ямато, на улице какого-нибудь Нацумэ Сосэки. Не вдаваясь в подробности, скажу, что отклик последовал минимум через неделю, а то и целый месяц. Квёлая реакция послужила зелёным светом для генеральских амбиций. Немаловажной долей работы разведчика является работа со слухами, в том числе и их распространение. С подачи О’Мэлли в казармах Харди всё сильнее начали судачить о возвращении в Адзабу болезней, терзавших район наравне с остальным Токио, и что первый удар примет Роппонги со стороны всё той же Гайэн-Хигаси. Психологическая диверсия заимела оглушительный успех. Перепугавшись стационарной лёжки с жаром, диареей и рвотой (из-за лучшего доступа к медицине смерть «дорогим» во всех смыслах бойцам сулит навряд ли), контингент военной базы добровольно и единогласно отказался ступать на прокажённую улицу. Досугу это не повредит, ведь ближе к казармам стоят заведения «счастливчиков», оформивших лицензии ещё в сентябре–октябре прошлого года. То же самое вдолбили в головы живущим неподалёку японцам, стабильно использующим эту дорогу как проход на центральный перекрёсток муниципалитета (крупные компании, банки, органы местного самоуправления, полицейское отделение). Народ послушно, даже с облегчённой душой обходил или объезжал потенциальную угрозу. Командиров участка Адзабу выскочившее словно прыщ известие потрясло сильнее всего. У главного кукловода, О’Мэлли, по долгу службы не занимать друзей в рядах японской полиции. Ему, как и в случае с остальными государственными структурами, известны острейшие проблемы правоохранителей. В первую очередь — нехватка рабочих рук. Легионы патрульных, следователей, инспекторов погибли или пропали без вести в аду, учинённом воздушными атаками. Кое-кто убежал в деревню — житницу Японии — по окончании братоубийств. Иные попали под сокращение в связи с политикой целенаправленного ослабления этатистской хватки. Сейчас у полицейских… да и отчасти у нас, прокуроров, каждый боец на счету. Неимоверно глупо ради пресечения кражи, даже если потерпевший относительно богатый предприниматель, переться напролом через рассадник дизентерии. Её возбудители прекрасно стасовываются с дорожной пылью и грязью, оседают на одежде, коже, слизистых носа, губ, глаз, не говоря уже про главных распространителей — мух, комаров и прочий гнус. Мукоцилиарный клиренс из-за недоедания у всех нарушен. О’Мэлли был чертовски уверен, что взметнувшиеся по сигнализации офицеры-велосипедисты отправятся в объезд. Никто из верхов однозначно не прикажет ставить на кон здоровье до зарезу нужных кадров и многих других токийцев, диссеминируя микроскопические бактерии по всему городу. И предсказание оказалось правдивым. В конце концов угрозы жизни Сугиямы-сана нет, местная полиция знает, что он живёт в отдельном доме и когда в какие дни уезжает отоспаться. Краденное зачастую можно отследить на чёрных рынках, впрок пойдут и собаки… Хотя температура выше тридцати аннулирует приложенные усилия. Но кто тогда-то об этом задумывался? Полностью выбить хранителей Адзабу из уравнения не выйдет. По соображениям защиты от диверсий и бомбёжек все телефонные кабели вблизи некоторых военных объектов ещё в довоенную эпоху приказали проложить под землёй, а не над, как в остальном Токио. Их оболочка позволяет выдержать довольно мощную сейсмическую активность. Чтобы повредить связь, потребуется с дюжину крепких мужчин, кирки, лопаты, топоры, а может и целый экскаватор, если найдётся. Сломать распределительную коробку внутри кабаре тоже не удастся. Коробка спрятана в подсобке за стеллажами, только персонал знает её точное местонахождение, и, что самое главное, она подсоединена к сигнализации. Стоит перекусить шнур — звонок сработает раньше положенного, а сигнал в любом случае дойдёт до участка по шнурам аварийным, скрытым от взора зашедших гастролёров. Придётся разбирать участок стены гвоздодёрами. Решение опрометчивое, поймают. Поднимать бо́льшую шумиху для О’Мэлли было крайне нежелательно. Сама сигнализация, как мне сказала Дейзи-сан во время нашего моциона за лампочкой, работает от автономных аккумуляторов в датчиках, расставленных по кабинету. Попытка открытого взлома двери или щитка той же пропановой горелкой уж явно не прибавит победных очков. Да уж, начинаешь понимать, что же антрепренёр так бахвалился новенькой сигнализацией. Дело не в распространённости, а в масштабе противодействия взломщикам. Здесь американские учёные и инженеры дали всем прикурить сполна. Не могу не удивиться, зачем же генерал Таддеус Брумфилд отнёсся к безопасности кабаре с воистину удивительной рачительностью. Что же это за друг такой, которому дарят столь помпезные и в наши дни бесценные вещи? В общем, тринадцатого мая замаскированные преступники без особой натуги захватили улицу, выдворили бедные семьи. Их не стали садить на карантин. Сущее самоубийство светиться перед настоящими медицинскими работниками в стационаре. Заместо этого убедили в том, что лечебные учреждения трещат по швам, свободных койко-мест — нет. Лекарств и подавно. В каждом обмане есть щепотка истины. Инфекционные отделения и впрямь переполнены, скудные сбережения антибактериальных средств иссякают так же стремительно, как растёт количество заражённых. Учитывая плачевное состояние здравоохранения, ложь не показалась частникам надуманной, и они согласились выехать за город на недельку. Стоило всему «устаканиться», как возвращение не заставило себя долго ждать. Причину, по которой взор О’Мэлли не пал на «Канраку», — обманом заполучить ключи от всех помещений для «обработки пестицидами», затем обчистить кабинет, — мы уже обсуждали с Арисимой-саном. Высок риск того, что Сугияма-сан пожелает продезинфицировать всё ценное на месте, затем вывезти из кабаре и складировать где-нибудь на американской базе, как свой «Пежо», пока фальшивки занимаются санитарией. Ограничений на это нет. Всё-таки нам противостоит не природная или техногенная катастрофа. Полиция же однозначно не в праве покинуть пост. В пожары, землетрясения и эпидемии она следит за порядком, оказывает первую помощь, предупреждает мародёрство. Настораживал и неиллюзорный удар по репутации военачальника. Владелец имел козырные карты в виде связей со многими высокопоставленными сотрудниками Штаба оккупационных держав, которые так или иначе были задействованы в криминальной жизни города. «Канраку» входил в негласный список «неприкасаемых» заведений, кабаре нельзя было «взять под крышу» (вымогать деньги, продукты), наносить ущерб имуществу или собственникам. Если бы причастность О’Мэлли вскрылась, а она бы непременно вскрылась, поскольку такой хитровыдуманный план станет воплощать лишь тот, кому известно о нюансах безопасности и кому по карману весь маскарад, то бишь человеку из круга знающих про схематичную структуру сигнализации особо значимых посетителей, прибавилось бы туча ненужных хлопот. Организатор операции, занимая одну из ведущих должностей в отделе гражданской разведки, отвечал за сохранность бараков, складов, банков, фабрик и других жизненно важных объектов. В частности, привоз новейших сверхчувствительных датчиков в Японию был его затеей, чтобы сэкономить на караулах. Старые-то ещё в войну разобрали на комплектующие. О’Мэлли будет одним из первых, на кого падут подозрения, и всё… Финита ля комедия. Бандиты помельче точно бы избегли конфронтации, ну или, увидев неприступную дверь, обесточили бы сперва здание (уже сам факт того, что оно и так обесточено без посторонней помощи, усыпит бдительность и, вероятно, заставит работать опрометчивее), попробовали отключить телефонную связь, следом вооружились каким-нибудь стеклорезом, прорезали дыру и открыли окно изнутри. Так бы и попались. Ко всему прочему, согласно опубликованному Минздравом регламенту, при подозрении на вспышку, допустим, дизентерии, даже внутри или около отдельного здания, следует эвакуировать минимум ближайших соседей, а по-хорошему нашинковать квартал на деляны и обезлюдить добрую половину. Генерал опасался, что, последовав такому правдоподобному решению, навлечёт суспицию кабаретиста и руководства отстраивающих Роппонги фирм. Срыв графика строительства запустил бы процесс расследования ответственных инстанций. А как же старое-доброе ограбление? В четыре или в четыре пятьдесят утра, сразу же после окончания смены, напасть вооружённой группой на Сугияму-сана и Дейзи-сан (менеджер имеет при себе связку ключей от остальных комнат), связать и забрать личные вещи? Это сошло бы за козни простой уличной шоблы. Проблема здесь кроется в другом: для начала, такого рода преступление уже будет расцениваться не как кража со взломом, а разбойное нападение нескольких лиц по предварительному сговору. Оно ой как возбудит интерес у отдела по борьбе с организованной преступностью. ОБОП — не обычный отдел полиции, скорее независимая ячейка внутри сложной структуры. Да, сообразно закону она обязана следовать приказам прокуратуры, но в сущности обладает таким влиянием и репутацией, что зачастую вольна поступать по-своему. Так что контролировать ход следствия по завербованным стукачам становится сложнее. Масло в огонь подлило назначение нового старшего инспектора ОБОП, господина Кондо. Он сильно помог мне с разведкой, за что нельзя быть не благодарным. По слухам, первым своим указом новый шеф уволил многих сотрудников отдела, предположительно получавших взятки от кланов якудза. Назначил на их место полицейских, которые так или иначе пострадали по вине организованной преступности. Их жажда мести затмит нужду в пище и предметах первой необходимости. Коль правда, то очень… смелая кадровая политика. Хватит ли у свежей команды правдорубов необходимого опыта? Посмотрим. Реформы господина Кондо ещё полбеды. Второй фактор провала начинания — сам Сугияма-сан. Суть в том, что плодотворная карьера маклера притянула к нему не только добрых друзей, но и злейших врагов, которые спят и видят, как град пуль пролетает сквозь его туловище. На случай покушения владелец кабаре прикупил автоматический пистолет с двумя магазинами, рассовал их по внутренним карманам фрака. Покупка явственно нарушает уголовный кодекс, однако это не мешает хлыщу красоваться ею среди близких американцев. Уверен — ничего ему не будет. Хех… Вот, значит, почему он не захотел перемещать ключи из карманных брюк. Чувство личной безопасности важнее. Ограбление может спровоцировать стрельбу, возможны человеческие жертвы. Последствия не удовлетворяли О’Мэлли, слишком много усилий придётся приложить, чтобы сгладить ажиотаж, особенно если твоя жертва — фигура, обласканная оккупационной администрацией, и когда, процитирую самого генерала, «тот сучёныш Кондо стал настоящей занозой в заднице». Кража, очевидно, уменьшит риск нежелательных встреч и… позволит скрыть свои слабые места. Тем паче на роли подставных вторженцев О’Мэлли уже заприметились весьма релевантные кандидаты. Небольшая группа обнищавших граждан побиралась возле кабаре, а менеджер из жалости регулярно подкармливала их американскими объедками. К прискорбию, Дейзи-сан тоже превратили в аттракцион выплеска энергии либидо. Директор «луна-парка» высоко котировал в ней её искушённость и некоторое сходство с голливудской актрисой и певицей Бетти Хаттон. По харизматичной лицедейке сохнет вся армия США поголовно, поэтому-то неудивительно, что к нашей звёздочке выстраивались километровые очереди. О’Мэлли не стал исключением, но, в отличие от своих сослуживцев, сумел с нею подружиться. Она и поведала ему о когорте Мацуоки-сана, раскрыла то, чем те прославились в былые годы. Шайка матёрых уголовников так и напрашивалась стать козлами отпущения в змеиной игре американца. Согласно подставным обстоятельствам преступления, некий заокеанский негоциант (или тот, кто им претворялся), а по совместительству охотник за сокровищами, познакомился с нашими рецидивистами, предложил им украсть для него всё кабинетное добро в обмен на средство от бессонницы. Таким образом, подозрения планировалось отвести на фирмы в Адзабу. Впрочем, потом бы их тоже вычеркнули из списка подозреваемых по иному соображению. Предполагалось, что торговец весьма часто разгуливал возле кабаре. В раннеутренний променад он аккуратно забрался по стремянке к окну на втором этаже, посмотрел на кабинетную обстановку и захотел её выкрасть. Сделка прошла успешно, и чалые приступили к реализации своего безумного прожекта. Они пронюхали о перекрытии соседней улицы, подгадали, когда поблизости не будет ни сотрудников, ни посетителей, ни «дезинфекторов», ни случайных прохожих (самый идеальный временной промежуток — от четырёх до пяти тридцати утра), разбили окно булыжником и управились за пятнадцать-двадцать минут. При этом из-за аномальной жары и недооценки полиции работали они грубо, без перчаток и масок, один даже разорвал подол юкаты о шипы кустарника под окном, оставив на месте преступления клочок одежды. Из этой неуклюжей операции вытекает факт того, что мнимый заказчик понятия не имел о степени подготовленности владельца к подобным эксцессам, а решение привлечь к краже побирушек на закате своего профессионализма, пусть и рецидивистов, указывает на явный недостаток финансирования. Теорию подкрепляет и решение анонима забрать те десять тысяч себе, вместо того чтобы позволить беднякам поделить куш. По-моему, этот трюк нечто из оперы психологии от обратного. Смешно и предполагать, что кто-то из американцев привилегированного порядка с почти что безграничными возможностями станет опускаться до продемонстрированного примитива. Скорее всего, они бы просто убедили Сугияму-сана продать им всё за дёшево или взамен на маленькую услугу. Но О’Мэлли почему-то было жалко и пенни из своих персональных средств. Видать, хозяин чем-то ему насолил. В последующем четвёрка разнесла украденное по нескольким разным ухоронкам, спряталась в доме у Танаки-сана и стала дожидаться барбитуратов, которые негоциант выслал бы курьером (чего он в итоге и не сделал). Поскольку все за исключением осакчанина делят очаг с женой и детьми, очень затруднительно транспортировать бессознательные тела в постели, не привлекая внимания домочадцев. Решено было выкрутиться так: Танака-сан якобы заявил, что раз уж они главные подозреваемые и их будут искать в первую очередь, так как Дейзи-сан знает тюремные клички почти всех фигурантов и по каким статьям те проходили, вернее всего затихариться от всевидящего ока правосудия именно что в доме Черепа. Живёт он один, на окраине города, и, что самое главное, то прозвище никак не связано с его тюремными годами. Дано оно Танаке-сану уже после того, как он потерял работу на химкомбинате. Никто, правда, и не помышлял подготовиться старательнее, возлагая веру в погоду и финансовую бедность «перевоспитанных» стражей правопорядка. Это и стало роковой ошибкой, приведшей к разоблачению. Кто бы этих бедняг усыпил? Вслед за очередным визитом к Дейзи-сан генерал открыто предложил ей принять участие в краже. Дерзкая выходка, но закономерная. Однажды девушка, до того поддатая, разоткровенничалась перед ним о своих родных и всех невзгодах, выпавших на её долю. Исповедь поразила меня до глубины души, и почему-то стало так стыдно, словно бы я сам причастен к этой порухе. Настоящее имя менеджера — Онуки Хёка-сан. Родилась в портовом городе Кавасаки префектуры Канагава. Отец её приходился главным инженером на местном судостроительном заводе, уважаемым человеком. Мать — сурдопедагогом в коррекционном интернате. Будучи ещё Хёкой беременна, она завязала интрижку с одним коммивояжёром, что втюхивал порошковые шампуни легковерным домохозяйкам. Благополучно разрешившись от бремени и немного окрепнув, роженица сбежала со своим новым суженым в город покрупнее. Брак не по любви, а по расчёту, общепринятый среди японцев, сильно её тяготил. Развод так и не был юридически закреплён, и формально чета оставалась вместе, но на деле мужа бросили с новорожденной на руках. Возможно, сражённый горем супруг нарёк малышку «Хёка» — термином, обозначающим феномен, когда влага на деревьях и растениях застывает в позднеосенние или зимние заморозки, образуя ледяные скульптуры цветов, — потому что хотел отобразить состояние своей души, окоченевшей от стужи предательского бегства. Рождение в разгар весны виделось ему злой иронией. Отсутствие материнской заботы с самых ранних лет вымуштровало в девочке самостоятельность и спартанскую дисциплину, ведь волей-неволей приходилось обслуживать себя в одиночку. Это не значит, что отец совсем уж пренебрегал воспитанием, просто интенсивная умственная и физическая работа перетягивала слишком много энергии. Трудности лишь усилились с наступлением Мирового экономического кризиса. Единственный кормилец семьи занимал должность не только инженера, но и обладал значительным паем в 15% от общих капиталовложений завода, входил в совет директоров. Крах нью-йоркской биржи в 1929 году и закон Смута-Хоули годом позже повлекли за собой то, что иностранные инвесторы продали свои облигации за копейки, завод стал влезать в кредитную кабалу и к 1931 году потерял ликвидность, то есть уже не смог выплачивать что ему причиталось. Суд, потакавший любым прихотям кредиторов, постановил изъять большую часть имущества Онуки, включая недвижимость и автомобиль, в счёт погашения долга. У отца не было родственников, способных приютить его с дочкой, ровно как и денег на найм приличной комнаты, а все знакомые сами вляпались в эту трясину. Выбора, кроме как присоединиться к армии пошедших по миру людей, не оставалось. Собрав пожитки, семья отправилась на поиск прибежища. Могу представить, каким потрясением это выдалось для маленькой девочки… Целую жизнь живёшь на всём готовом, ходишь в приличный садик, школу, и тут тебя отрывают от родного дома и заставляют шагать в неизвестность без гроша за душой. В том недавнем по историческим меркам, но настолько отдалённом, овеянном флёром романтизма прошлом палаточные лагеря бездомных разрослись вдоль и поперёк наших городов как грибы после дождя. Пожалуй, это немногое, что роднит послекризисную Японию с послевоенной. Онуки обосновались в одном таком становище, занимавшем территорию городского парка. Первое время отец работал на разных халтурах, тяжёлых, неблагодарных, лишь бы не лечь спать на пустой желудок, симультанно ища применение своим навыкам физика и математика. Но понемногу эта гонка между жизнью и смертью в условиях далёких от комфортных подорвала и так не богатырское здоровье бывшего инженера. Он слёг с обострившимися хроническими заболеваниями. Хёка, немного подросшая, понимала, что на один оклад упаковщицы в гастрономе не прожить, а выплачивание долгов банкам и кредитным конторам никто не отменял. Тогда-то она и обуздала искусство карманных краж. Её жертвами становились служащие средней руки, коммерсанты, домохозяйки и светские дамы. Бедняков не трогала из принципа. Жизнь и так обошлась с ними паршиво. Барыш разделялся на разные нужды: продукты питания, средства личной гигиены, одежду, лекарства, выплату долгов, накопления на съём квартиры или домика. От отца источник прибыли Хёка тщательнейшим образом скрывала, говорила, что её приняли на работу, где любят поощрять щедрыми чаевыми. Однажды студёным ноябрьским днём 1936 года вернувшаяся с очередной «рыбалки» девочка увидела ужасающую картину. Все семейные пожитки были разбросаны, сама палатка смята и перевёрнута, словно бы по парку смерч прокатился. Впереди громоздилась агрессивная на вид шушера. Хулиганьё что-то выискивало рядом с хибати — печкой, что служила одновременно и обогревателем, и «плитой» для разогрева пищи. Один вторженец нашарашил коробку из-под обуви, раскрыл, вынул толстую пачку наличных — заначку на жильё! Хёка с визгом бросилась спасать сбережения, и тут она заметила его — бездыханное тело папы, лежащее на футоне под ногами грабителей. Онуки опешила, к глазам непроизвольно подступили слёзы. Она упала на колени и зарыдала истошно, навзрыд. «У-у-убийцы! У-у-убийцы!» — её срывающийся, завывающий голосочек был полон ненависти. Такая сценка только раззадорила незваных гостей. Они забрали у страдающей потерей самого дорогого человека бедняжки последние деньги, схватили за волосы, отволокли в ближайшую чащобу, там разорвали платьице и лишили невинности. Грубо, бесцеремонно. Закончив начатое, насильники продали Хёку в нелицензированный бордель в токийском муниципалитете Мэгуро, возле станции Ютэндзи. Проституция как явление у нас вполне себе законна. Это связано с давними историко-культурными традициями, которые я, являя собой правомерного христианина, совсем не разделяю. В отношении домов терпимости существует обособленное развитое законодательство, своя система налогообложения, надзор за соблюдением правил со стороны полиции и прокуратуры. Во время войны Харуэ служила в отделе по контролю за проституцией (всех немногочисленных сотрудниц женского пола отправляли служить именно туда из-за стереотипа о том, что только такая «низшая» работа им по плечу), выполняла «поручения разной степени гнусности», согласно её же непрекращающимся стенаниям. Сами бордели подразделяются на две категории: официальные, работающие по выданной государством лицензии в специально отведённых кварталах — юкаку, «дворах развлечений». И подпольные. Маскирующиеся под общественные бани, массажные салоны, прочие места культурного отдыха. Последние возникали в силу тотальной конкуренции в юкаку и с целью уменьшить налоговое бремя. Такие заведения не брезговали и подневольным трудом, в том числе… детским. Хёка стала одной из многочисленных жертв внутренней работорговли между бандитами и логовами порока. По мере перечисления Арисимой-саном унижений, через которые верхушка борделя заставляла проходить девочек, чтобы сломить их волю и подчинить больным прихотям, лицо у меня зеленело с каждым сказанным словом. Захотелось выбежать в уборную и освободить желудок от обеда с завтраком. Но я сдержался. Скажем так, жестокие избиения, лишение сна и еды, планомерное подсаживание на наркотические вещества — меньшее из испытаний. Долгие годы Хёка плясала под дудку повелителей. Давясь слезами, мирилась с любой мерзостью клиентов. Регулярные проводимые наспех аборты спровоцировали бесплодие. К счастью, мир на этом не остановился. Недюжинное упорство и трудолюбие осветили путь к спасительной ниточке в, казалось бы, непроглядной тьме. Перспективную бабочку перекупил элитарный бордель в Ёсиваре, Асакуса. Лучшие условия труда, четырёхразовое питание, личная просторная комната, бесплатная медпомощь — глоток свежего воздуха после эпохи надругательств. Тогда Хёке шёл семнадцатый год и дело близилось к прямому столкновению с Америкой. Яркий дебют впечатлил как дирекцию, так и посетителей — генералитет, высших чиновников, представителей конгломератов дзайбацу. Новая красавица быстро превратилась в главную достопримечательность Ёсивары, икону успеха. Некий сорокадевятилетний дворянин, важная шишка из министерства по делам Великой Восточной Азии, по уши влюбился в Онуки. Он поставил себе задачу во что бы то ни стало выкупить девушку и сыграть с нею свадьбу. Не удерживало его и химеричность оставить от такого союза какое-либо потомство, а общественное порицание, которое бы непременно вспыхнуло при виде этой пары, министерский служащий вовсе считал не заслуживающей внимания чепухой. Сделка была заключена, и пассия переехала в поместье воздыхателя, подготовка к женитьбе пошла полным ходом. Празднество обещало быть грандиозным. Война, взыскивавшая колоссального количества ресурсов, едва ли торпедировала наполеоновские планы. До тех пор, пока мы сполна не ощутили на себе горячее её дыхание. Поместье сгорело дотла. Паре посчастливилось выжить, но церемонию брака отменили до лучших времён. Сами погорельцы переехали во флигель на участке начальника жениха. Хорошо, что хоть с едой и деньгами не стряслось напастей. Начальник не поскупился на своего незаменимого подчинённого. Вскоре Япония приняла акт о капитуляции, и в сентябре 1945 года первый воинский контингент высадился на аэродромах для несения оккупационной службы. Месяц спустя Макартур объявил об «охоте на ведьм». Репрессиям подверглись тысячи чиновников, запятнавших себя преступлениями против человечества. Зимой добрались и до возлюбленного Хёки. Его взяли под стражу, предъявили обвинение в жестоком обращении с угнанными в рабство жителями заокеанских владений Империи, заморозили денежные активы и конфисковали всё имущество. Готовясь к суду, подзащитный скончался прямо у себя в камере. Аутопсия показала разрыв аневризмы аорты. Сказка, пусть и с налётом трагизма, закончилась. Впервые за десятилетие Хёка познала, что такое одиночество. Ей позволили остаться во флигеле, когда американцы заняли особняк под квартиры. Подкидывали кое-что на пропитание. При этом солдатня вела себя разгульно, по-хозяйски, не забывала и выносить картины, изваяния, мебельный гарнитур. Выглядело это не как изъятие вещдоков для следствия, а простой грабёж. В первые месяцы мародёрство американских оккупационных войск захлестнуло Японию. Они врывались в случайные дома и не оставляли даже обоев. Лично Корэнори и наши знакомые с таким не сталкивались, но слухи до нас, безусловно, добирались. Поначалу мы им не доверяли: мало ли о чём шепчутся поверженные. С началом оккупации люди, переживая потрясение библейского масштаба, взялись за придумывание небылиц о пришельцах с оружием наперевес — от того, что среди них существует культ, похищающий японских младенцев и приносящих их в жертву Люциферу, до планов Макартура стерилизовать всех японцев мужского пола и отправить их за моря восстанавливать причинённые разрушения, оставив страну в женских руках. Было трудно отделить правду от вымысла, наше общество превратилось в того самого мальчика, кричавшего «Волки!». Но сейчас как минимум один слух, рассказанный в контексте жизни отдельного человека, кажется более правдивым. В какой-то момент Онуки поняла, что жить нахлебницей — путь в никуда. Она просмотрела газетные объявления о работе, но не нашла чего-то стоящего. Старый уютный бордель уничтожен. Тогда ей пришла мысль погулять по городу, посмотреть, кто что может предложить. На случайной станции к Хёке подошёл статный мужчина в экзотическом альпаковом пальто, принявший особу за ещё одну потерявшуюся душу. Незнакомец задал несколько вопросов о прошлом скиталицы, пригласил её на ужин, где представился Сугиямой Одзиро, филантропом и предпринимателем, пообещал золотые горы, стоит только расписаться в симпатичном на вид контракте. Опыт прошлого научил не поддаваться соблазну и читать все параграфы договора, особенно напечатанные мелким шрифтом. Условия показались гостье оскорбительными, не стесняясь в выражениях, она назвала сотрапезника последним прохиндеем. Обвинения рассмешили Сугияму-сана, но и впечатлила устойчивость девушки к лести. Иные, заслышав небылицы о молочных реках и кисельных берегах, теряли всякий рассудок. Всласть насмеявшись, искуситель показал истинную хищническую натуру: «Ладно-ладно, давай начистоту. Ты ведь хочешь красивого мужа, просторный дом и море денег, верно? Ничего в этом мире не даётся задаром. Будешь работать до седьмого пота, делать всё, что я скажу, хотя бы года полтора, и станешь миллионершей. Я вижу, ты барыня с характером, не боишься высказать, что на уме, да и определённая компетенция в этой непростой индустрии у тебя присутствует. Давай-ка я предложу тебе новые условия: ты станешь менеджером, будешь помогать мне направлять стадо овечек. Привилегиями не обделю, свободой выбора уйти или остаться — тоже. Как смотришь на такой подарок судьбы?». Бронебойные слова пошатнули принципиальность Хёки. Всю свою жизнь она была игрушкой в чьих-то руках, обида от потери шанса на безбедную, ничем не стеснённую жизнь с любимым человеком не отпускала ни на минуту, сидела камнем в груди. «Да, я неудачница… Но, может, может быть, на сей раз у меня всё удастся? Продать душу дьяволу — цена скромная», — терзалась Онуки сомнениями. Груз воспоминаний перевесил моральные устои, привитые отцом. Успокаивала уверенность в том, что никто же не берёт её в рабство, а значит, в любой момент можно спокойно уйти. На следующий день она-таки поставила роспись в новом договоре, юридическая безупречность формулировок её подкупила. После успешной сделки Сугияма-сан поделился частичкой и своего прошлого: оказывается, во время войны он принимал активное участие в череде грязных схем по уклонению от и так щадящих налоговых обязательств корпораций военно-промышленного комплекса. Штаб Макартура запустил расследование, дабы вернуть средства обратно в казну. Под маховик попал сам маклер, но в дальнейшем за него вступился никто иной, как генерал-лейтенант Таддеус Гарольд Брумфилд, ещё один «поклонник японской самобытности», служивший военным атташе в Токио с 1931 по 1935 год. Теперь же он — личный секретарь генерала Макартура, «второй второй человек в стране», сравнимый по влиянию с самим Уиллоуби. В свой четырёхлетний срок на должности посланника Брумфилд занялся игрой на токийской бирже через подставных лиц, надеясь неплохо нажиться на кризисе. Помог ему в этом Сугияма-сан, за что американец вернул должок декаду спустя. Также секретарь внёс значительные финансы в начальный капитал кабаре и теперь добивается повышения квоты на электричество. Титанически сложная задача; энергии не хватает всем, и ключевым секторам промышленности в том числе. Куда там развлекаться. Ага… Вот нам привходящая причина, почему О’Мэлли заколебался в решении надавить авторитетом, выбрать другой план кражи или подключить шантаж. Такой влиятельный союзник и отмажет, и в случае чего схватит интригана за шкирку. Всегда найдётся рыба покрупнее… Хёка не до конца разумела, зачем работодатель приоткрыл завесу биографии. Похоже, он запугивает всякую добычу своими связями, чтобы и не вздумала выкобениваться. Ярчайший пример макиавеллизма. Через несколько дней состоялось торжественное открытие «Канраку». Хёка к событию прихорошилась, подстригла волосы, перекрасила их в ярко-медовый. Она терпеть не могла имя, доставшееся ей при рождении. Считала его «холодным», приносящим неудачу. Официанткам и артисткам даётся близкий уху клиентов псевдоним, и менеджер, как главнейшее звено в цепочке управления, имела право выбрать красивое чужеземное прозвище самостоятельно. Остановилась на «Дейзи», «маргаритке», нежном и невинном цветке весны, который полнейше описывал её характер. Дошло до того, что Дейзи вознамерилась сделать это имя официальным, когда объявят о восстановлении реестров и новой переписи населения. Да уж, эпоха свободы индивидуума, лелеемая западниками, наконец наступила. С тех пор Дейзи правила железной рукой, окончательно поддавшись тьме. Деньги, как выразился один британец, шестое чувство, без которого нельзя воспользоваться остальными пятью, напрочь вскружили ей голову. Погоня за большей суммой затмила моральный компас, безумный азарт разошёлся лавой по венам. Не испугалась она и столь спонтанного преобразования кабаре в публичный дом, более того, в её понимании это являло собой вполне логическое развитие гордыни хозяина. Управляющая, подобно своим старым наставницам, принуждала подчинённых выполнять любые хотения солдат, даже в ущерб собственному здоровью и нравственным принципам. Нередко она «режиссировала» весь процесс ублажения или сама брала инициативу, дабы научить неумех правилам обеспечения мужского счастья. Не забывала и про сольную карьеру. Сугияма-сан не мог не нарадоваться трудолюбию и организованности протеже, золотая антилопа приносила баснословные богатства. За отдельные весьма крупные бонусы он нанял Дейзи прислугой к себе в поместье. Хотел прочувствовать на себе её умения… Чтобы разгрузить себя обязанностями, менеджер, обладая полномочиями рекрутирования и продвижения по служебной лестнице, нашла один исключительный талант в штате вышколенных халдеек. Молодую девушку по имени Саяка, которая, несмотря на свой острый ум, дала волю эмоциям и не заметила подвохов в договоре. Ей не было и двадцати, но она продемонстрировала поразительные смелость с понятливостью. В частности, когда дело затрагивало утоление потребности в женском тепле. Дейзи повысила Саяку до метрдотеля, заместителя. Направила её курировать большие группы арендованных сотрудниц и, если на то будет нужда, помогать им развлекать американцев. Испытания, с которыми столкнулась Саяка и другие невольницы, бросает в дрожь. Если в кабаре гости были скованы приличием, то «дома» они превращались в несравнимых по своей жестокости зверей. Когда четыре года кряду убиваешь врага, смотришь на гибель своих товарищей, терпишь лишения, начинаешь воспринимать мир иначе. Извращённо. Оставила след и традиционная ненависть «белого человека» к «дикой Азии». В алкогольно-наркотическом угаре янки хлестали девушек ремнями до потери сознания, дёргали за волосы, выбивали зубы, опаляли лобок и соски зажигалками, садились верхом и взнуздывали, как лошадей. Легче перечислить, чего они не делали. Бедняжки били челом, умоляли начальницу отпустить их с миром, но она была непоколебима. «Потерпите. Это ради вашего же блага». Дежурная оргия с лоретками переросла в трагедию: один военнослужащий так перебрал с выпивкой и психотропами, что ему замерещились джунгли, кишащие японскими лазутчиками. Он схватил табельный пистолет, открыл огонь во все стороны. Шальная пуля убила возлегавшую рядом с ним любовницу. Никакого наказания не последовало. Ни верхушка кабаре, ни американское командование не захотели выносить сор из избы. Труп вывезли в лес, облили горючим, сожгли и закопали прах, а заведению заплатили огромную сумму за причинённое неудобство. Дейзи, умный стратег, предусмотрела что-то подобное и заблаговременно убедила Сугияму-сана сдавать в аренду только круглых сирот. К счастью, таких было подавляющее большинство. Некоторые американцы с особо извращёнными душами потеряли страх от безнаказанности. С каждой новой попойки в казармах кто-то из «феечек» не возвращалась. Их мучили до смерти и избавлялись излюбленным подходом. А кабаре платили… Платили за право убивать и калечить. Очевидно, что «непредвиденные обстоятельства», в связи с которыми расторгнули контракты, были ничем иным, как гибелью от рук психопатов. Разъярённые и испуганные коллеги созвали вече, где объявили забастовку. Они обвинили Сугияму-сана и Дейзи в игре с человеческими жизнями, покрывательстве убийств. Возглавляла когорту Саяка, изводившаяся тяжестью вины за умерших подруг. Штрейкбрехеры смогли «переубедить» какую-то часть бастующих, но костяк остался незыблемым. Дейзи претило это вольнодумство. Утратив всякое самообладание, она отправилась вправлять мозги лично. Наполненная угрозами инвектива на общем собрании запустила пушечное ядро во вражескую ставку. Менеджер поставила ультиматум: или вы продолжаете работу, будете сносить унижения, примете вероятность гибели «при исполнении служебного долга», или же о вас позаботится Брумфилд. Он-то превратит вашу жизнь в ад. Все старания, которые вы приложили ради беспечного существования, пойдут прахом. Это — главный козырь кабаре. Но Дейзи пообещала и кое-что, от чего мало кто может отказаться. У всякого сотрудника есть персональный счёт в банке Адзабу, в конце недели на него зачисляется заработная плата. Деньги солидные. Не все доктора наук могут похвастаться такими окладами. Погибшие тоже владели счетами, и их нотариально заверенная смерть переводила сбережения на накопительный счёт «Канраку». Отныне же финансы с накопления будут равномерно распределяться между живыми официантками и артистками, специфичная награда за риск. Грубо говоря, чем больше сгинет, тем «жирнее» будет куш. В действительности, сумма шла на «распил». Главными бенефициарами схемы были Сугияма-сан, Дейзи и некоторые банковские клерки. Хозяин приходил в банк с чемоданом, брал суммы наличными, клал в сейф под фальшивыми половицами позади рабочего кресла. Неплохая надбавка за труды. Тем же, кто тащил на себе успех, швыряли пыль в глаза. Постепенно соратники стали отворачиваться от метрдотеля, смирились со своей участью, начали воспринимать её как лотерею или тотализатор. Кому-то повезёт, а кому-то нет. Сильнее смерти они боялись только испорченных отношений с новыми владыками Японии. Если красавицам и удастся вырваться из оков, жизнь на воле не будет радужной. Сказки о приятных бонусах подслащали горькую пилюлю. Саяка тоже сдалась. Она впала в депрессию, заперлась у себя в комнате. Дейзи, увидя такое, немного смягчилась. Разрешила Саяке передохнуть, собраться с мыслями. Через дверь менеджер периодически обнадёживала бывшую революционерку, оставляла ей еду на кухне. Пока однажды по общежитию не пролетел острый фекально-гнилостный смрад. Самая насыщенная концентрация вони довлела возле комнаты Саяки. У комендантши имелись при себе дубликаты ключей от всех помещений. Она незамедлительно пошла к Саяке, отперла замок и наткнулась на прилично набухший труп, облепленный мухами. Он свисал с петли, под ногами — опрокинутая табуретка. Судя по внешности, это была некогда высокоморальная предводительница восстания. Комендантша, действуя согласно инструкции, позвонила менеджеру. Не прошло и пятнадцати минут, как Дейзи с ещё не высохшими глазами стояла у проёма. От такого запаха рефлекторно вывернет наизнанку, но управляющую как будто совсем это не тревожило. Зато облик у неё был как у пациента с малокровием: вялый, бледный, малахольный. Она не полностью понимала, почему же привязалась к Саяке, почему так больно далась ей кончина дорогой, пусть и мятежной, ученицы. Наверное, потому что та — единственная, помимо отца, кто видел в ней ни ценный актив, ни «рукастую шлюху», ни злостную стерву-начальницу, а личность со своими интересами и переживаниями. Хёка с Саякой часто обедали вместе. И последняя, словно опытный психолог, умела развязать язык, уговорить поделиться наболевшим и дать дельный совет, хоть и была младше. Она искренне желала разобраться, что сподвигло Онуки попрать нормы человеческой морали, не осуждая кого-либо голословно. Хёку снедала вина, вина за то, что сама она никак не старалась пробиться к сердцу покойницы, отправить её на лечение депрессии в санаторий (да, здравницы работают и в таких трудных условиях), раскидываясь шаблонными фразами. Завершающим гвоздём в крышку гроба самообладания стала предсмертная записка, оставленная на тумбочке близ кровати. В ней Саяка рассуждала о природе социума, религии и пришла к заключению, что наша планета Земля и есть Преисподня более продвинутой целомудренной цивилизации, тюрьма Демиурга, где перерождаются души грешников, отвергнутых в предыдущем мире. На Земле они построили свою цивилизацию, движимую гордыней, лицемерием, алчностью, похотью, пьянством и чревоугодием. Саяка уяснила это, когда опустившаяся мать-алкоголичка сдала её в детский дом, когда воспитатели насиловали сирот и заставляли вынашивать порочные зародыши, когда, сбежав вместе с остальными ребятами, она питалась голубями, крысами и бродячими кошками, когда за деньги онанировала первым встречным. Все дальнейшие годы она изучала верования различных народов, особенно конфессии христианства — от католиков до североамериканских мормонов, но не отыскала ответы на накопившиеся вопросы. Напротив, вопросов появилось ещё больше. Если Господь милостивый, то почему же допустил болезни, войны, голод, нищету? Что хотел этим сказать? И тем не менее девушку вдохновили подвиги апостолов Христа. Став свидетелем несправедливости в кабаре, она задумалась, что если спасёт узниц от истязаний, навяжет смягчение условий труда, накажет убийц, то Иисус примет её в круг ближайших учеников, и она вознесётся к своей долгожданной Аркадии. Желание утопичное, но выбора не оставалось. Протест был обречён с самого начала. Ту глыбу, против которой так упорно выступали, не раздробить никаким усердием. Саяку настигло осознание — этот провал разрушит всякие надежды на счастливую развязку. Безнаказанным не уйдёт никто. Она нанесла шкоду и себе, и невинным последовательницам. В те россказни о доплатах она не верила ни на йоту. Не в силах бороться с душевными муками, автор записки свела счёты с жизнью, удавившись на припасённой верёвке. Стиснув зубы, читатель безудержно рыдала, колени подкашивались, в горле стоял ком. Теперь она представляла, какой ураган бушевал внутри бедной девушки. «Сая-тян… п-прости… п-прости меня…» — пищала Хёка сквозь слёзы. После кремации тела прах отдали менеджеру. Долго она металась между Сциллой сострадания к бедственности работников и Харибдой шкурничества. О чём на пьяную голову и растрепала О’Мэлли. Ей, конечно, хотелось разбогатеть, но с каждым днём подчинённые, вовлечённые в сексуальный труд, становились похожими на Саяку в её финальные дни. Хёка подслушала разговоры и ужаснулась умыслам: одни хотели закончить всё быстро, спокойно и безболезненно, вторые — забрав с собой Дейзи с Сугиямой-саном, третьи — просто избавиться от тиранов-руководителей, инсценировав несчастный случай, четвёртые — надавить на менеджера с помощью шантажа. Надзиратели до поры до времени пресекали крамолу, но интриги всё множились, воздух ими полнился. Управляющая доложила о кознях владельцу, порекомендовала установить правило «неприкосновенности» абонированных девушек, на что Сугияма-сан только расхохотался в своей привычной отрывистой манере: «Забудь. Ни хера эти шаболды нам не сделают. Кишка тонка. А если вздумают подыхать, то усиль пропаганду, воздействуй на эмоции, чувство патриотизма, всели надежду словами, что осталось потерпеть чуть-чуть и скоро «Канраку» закроется, а сбережения непременно раздадут всем по справедливости. Наври, наконец, о новых доплатах за побои. Что же до неприкосновенности, то ты сама понимаешь, как эти психопаты разбрасываются деньгами за возможность поиздеваться над покорной японкой. У американцев бабьё с характером, там такие выкрутасы не проканают. Япония — райский остров для садистов». Дейзи не знала, как поступить дальше. Она жаждала напутствия. Генерал только посочувствовал печальной истории, затем вернулся через пару дней с поистине роковым предложением: принять главнейшую роль в обкрадывании кабинета владельца. О’Мэлли подробно изложил свои соображения. Сугияма-сан и не догадывался о реальной ценности окружающих его детищ. Фактически всё представленное в том кабинете стоило порядка МИЛЛИОНА иен или сорока тысяч долларов. Для японца это астрономические деньги. Если бы Сугияма-сан и был немного эрудированней, то теоретически он мог бы удвоить капитал на продаже за границу, но сделать это было мучительно тяжело. Свободная торговля в традиционном понимании запрещена. Доступ к международным водам и рынкам сбыта имеет только ограниченное число людей и компаний: Дуглас Макартур, его личный секретарь Таддеус Брумфилд, несколько десятков связанных с правительством частных благотворительных, торговых и строительных организаций, а также глава отдела обеспечения продовольствием, а по совместительству таможни, генерал-майор Натаниэль Файнштейн. Если с первым всё понятно, то людьми, подарившими большую часть творений, являлись близкие соратники и друзья Брумфилда (коих в «Канраку» весьма много). Причём сделали они это с отчётливым поручением сохранить красоту в кабинете, а не разбазаривать куда попало. Хозяин — человек подхалимистый, преуспевание его бизнеса зависит от превосходных отношений и не менее превосходного настроения клиентов, тем более с настолько высокопоставленным протектором. Предприниматель боялся рассорится с секретарём де-факто главы государства, лишится преимуществ, поддержки и защиты. О чём и признался О’Мэлли в беседе, пусть и маскируя страх завуалированными речами о преданности и нерушимости дружбы. Слушателя ответ удовлетворил, но, чтобы подстраховаться, он, за счёт своей репутации искусствоведа, убедил пижона в том, что «истинная» стоимость подарков достаточно скромна, потолок ей — меньше ста тысяч иен, тысяч сорок от силы. Не стоит предавать дружбу ради этих копеек. И правда. За месяц кабаре приносит как минимум четверть миллиона при вычете всех налогов, а с двух-трёх «распилов» сбережений усопших (включая чаевые) и все четыре сотни. Вернее не кусать кормящую руку. Частники же работают под надзором Брумфилда, так что им придётся много переплачивать за риск разоблачения. Насчёт же господина Файнштейна всё проще: «логистик» — редкостный пример затворника и параноика. То есть женскими чарами с японской послушностью расположения его не добиться. И, забегая вперёд, скажу, что он терпеть не может Брумфилда и его «прихвостней», предпочитая О’Мэлли. В последствии разведчик продал похищенные вещи Файнштейну, который контрабандой направил их на американские аукционы для зажиточных снобов. Более трёх четвертей выручки с кражи, а именно восемьсот тысяч иен, должны пойти на куплю самых отчаявшихся, почти что доведённых до истерии пленниц и дальнейшее их обеспечение. Как было сказано, что-либо кроме холстов с римско-католическими монахинями и китайских керамических ваз интересовало О’Мэлли слабо, видимо, чем-то ему они были дороже. Он решил пожертвовать улов на благое дело. Заняться благотворительностью. «Возлюбленный! не подражай злу, но добру. Кто делает добро, тот от Бога; а делающий зло не видел Бога». Тем более, что генерал зарабатывает несравнимо больше от некоторой иной деятельности. Не лишними будут и 40% выходного пособия с личного счёта, которые шеф обещал уплатить в случае перехода субъекта в распоряжение другого физического или юридического лица до истечения срока трудового договора. Остальные 60% остались бы у кабаре в качестве компенсации за содержание и обучение. Впрочем, искренность намерений импресарио в то время была под вопросом. Хёка тоже обещала раздать свою половину всех посмертных выплат. Осуществить вызволение планировалось по-хитрому: несколько, скажем, человек шесть особо преданных О’Мэлли сподвижников, нигде ранее не отсвечивавших, под вымышленными именами и званиями представились делегатами военных представительств из разных частей Токио или иных префектур. Недели две они окучивали бизнесмена, манерничали, восхваляли его лидерские качества, навыки девчонок, потом сообщили, что сейчас на военных базах строят первоклассные досуговые центры в шаговой доступности от казарм, и устроители проекта послали своих поверенных на поиски подходящих кандидаток. Фальсификаторы предложили огромную сумму денег, признание со стороны высшего командного состава, объявление чуть ли не героем Соединённых Штатов, а также будущие налоговые льготы и кредитные преференции в Новой Японии (некоторые пророчили гражданство и право на иммиграцию). Взамен требовалось продать любую девушку по усмотрению покупателей и строжайшая конфиденциальность встреч. Лесть затмила разум Сугиямы-сана, он был только рад и выслужиться перед господами, и получить с этого выгоду, а может быть, и переехать в более благополучную и богатую Америку. Заключение сделок намечалось сильно позже девятнадцатого мая, О’Мэлли намеревался «распылить» даты встреч, не хотел выставить их подозрительными. Однако двадцатого числа инициативу проявил сам Сугияма-сан. Потерпевший огорчился утратой подарков дорогих друзей, горел желанием немедля восполнить её денежными вложениями щедрых американцев. Он телефонировал или отослал радиограммы покупателям, часть подловил прямо за столиком. До вечера договорились. Предприниматель получил необлагаемый налогом месячный доход, и двенадцать страдалиц расторгнули договоры. Американцев смутило, что причиной расторжения всегда значились «непредвиденные обстоятельства». Повторяемость могла возбудить интерес у компетентных органов, а Брумфилд может и не успеть протянуть руку помощи, если дела чересчур плохи. Хозяин к мнению прислушался и придумал несколько жизненных историй для правдоподобности. Так и занёс в личные досье. Дейзи же на этапе планирования обязывалась подготовить список тех, кого нужно освободить, передать его генералу и следить, чтобы никому из «списочных» не причинили зла. Такой план ей понравился, она нашла компромисс между двумя экстремумами. И овцы целы, и волки сыты. Впоследствии управляющую так сильно замучила совесть, что она твёрдо решила отказаться от «кровавых денег», распределять их между пострадавшими. «Они герои… Они это заслужили… Несомненно». Если говорить о практической части, то здесь Хёка усыпляет шайку Мацуоки-сана, подав на ужин газированную воду с подмешанным барбитуратом краткосрочного действия. Изначально О’Мэлли рассчитывал на знание менеджером полных имён или хотя бы фамилий сидельцев, чтобы по её свидетельству следствие быстро нашло места их прописок в папках с уголовщиной. Однако Дейзи слышала только тюремные клички. Она интересовалась реальными именами, но четвёрка заявила, что не пользуется ими из соображений безопасности. Дома же они бывают редко, а когда и бывают, то настаивают обращаться к ним по социальным ролям — «муж», «отец». Бригадный генерал приказал Иванами заняться поисками идентичностей, и результаты вышли неутешительными: Якудза проследили за рецидивистами с целью выйти на жилища. Обычно фамилии семейств отображены на вертикальных табличках, прикреплённых к ограде или самому дому, но жили отслеживаемые фактически в шалашах из строительного мусора и обломков. Никто и не заморачивался над приколачиванием дощечек. Мужья официально не трудоустроены, целыми днями шастают по городу, клянчат копейки и тратят на выпивку. Возвращаются домой действительно редко, разве что отоспаться. За здоровьем не следят. Жёны пашут на общественных огородах, несговорчивые и забитые. Подруг нет. Официальными собственниками в коллективном хозяйстве не числятся. Дети, ежели Бог не обделил, в школу не ходят. Попытки посмотреть семейные реестры, документацию на участок, трудовую книжку, свидетельство о браке, рождении или амбулаторные карты провалились. Все органы, отвечающие за хранение вышеназванной документации в тех районах, сгорели. И правительство, кажется, не спешит восстанавливать уничтоженное, сосредоточившись на центральном Токио. О’Мэлли, в общем-то, ожидал подобного исхода. Таких «несуществующих» людей десятки миллионов по всей Японии. Конечно, генерал мог бы взять чад в заложники, пригрозить экономическими рестрикциями или хорошенько намять бока отцам, «убедив» их признать вину в содеянном, правда, такие проделки наверняка наплодят свидетелей. Главный стратег не верил в способность голяков держать язык за зубами, опасался, что рано или поздно банда разболтает секрет либо близким, либо судьям, либо сокамерникам, либо тюремным надзирателям. А может, и всем сразу. Придётся устранять лишние глаза и уши. Безусловно, лучше всего, чтобы цели сами не понимали происходящее. Куда как больше повезло с Танакой Иссэем. Его дом неплохо сохранился: уцелела табличка с фамилией. Также через Арисиму-сана, который был знаком с племянником Танаки-сана, установили, что во время войны тот работал в опасном цеху химкомбината Нарахаси, сильно потерял в весе и лишился всех волос на голове, за что к нему и прицепилась устрашающая, по его мнению, кличка — «Череп». Сам не заметил, как пристрастился к ней и тоже стал требовать обращаться к себе именно так. А ведь могло быть и хуже. Значит, тюремной она не была. Амбулаторная карточка земляка нашлась в больнице университета Кэйо, престижном медучреждении, где заводчанину оформили абонемент на лечение в качестве награды за проявленную преданность компании. Задействуя свои связи в прокуратуре, О’Мэлли приказал проверить личное дело Танаки-сана в архиве, надеясь раздобыть там имена остальных. Теперь понятно, кем были те полицейские. Однако продвижения это не дало: одна вторая соучастников давно покинула этот мир, а оставшиеся ещё не вышли на свободу. Был ещё вариант загодя дактилоскопировать личные вещи жертв и отправить в регистрационное бюро полиции при помощи преданного прокурора под предлогом расследования какого-нибудь мелкого хулиганства, но генерал идею отбраковал из-за неопределённости. Если повезёт и отпечатки окажутся чёткими, а дактилоскопист опытным, то карты найдут за сутки-другие, а ежели — нет, то поиск растянется на несколько недель, и никакая классификация Гальтона-Генри не поможет. К тому же придётся фабриковать административное дело с нуля. Без чёткого ордера со ссылкой на номер административного дела образцы навряд ли примут. На основании полученных сведений и последующих раздумий О’Мэлли внёс корректировки в план. Обиталище Танаки-сана было выбрано местом конспиративной квартиры, его отпечатки пальцев и обрывок юкаты станут главнейшими уликами на месте преступления. Замаскированный авангард кражи заранее отвезёт усыплённых до дома Осакчанина по основному и самому короткому маршруту через Ёцую. В случае почти невероятной остановки полицией они бы заявили, что перевозят больных дизентерией в стационар. Отныне Дейзи, наоборот, понятия не имела о именах подозреваемых, поскольку, рассуждая логически, только законченные остолопы рассмелеют настолько, что открыто начнут делиться личной информацией в пределах слышимости того, кого собираются обокрасть. Даже между собой. «Лёгкий» барбитурат заменили на фенобарбитал, увеличив дозу ближе к летальной и добавив бромида натрия. Было жизненно необходимо, чтобы никто не просыпался в течение двадцати четырёх часов, иначе план провалится. Но и устраивать массовое жертвоприношение было бы излишним. Тут на помощь кукловоду явился знакомый химик, бывший анестезиологом на нескольких операциях по удалению опухолей головного мозга. Он поручился за сохранение жизней, придерживаясь краеугольных предписаний распорядителя. Осуществить это весьма нелегко. Медкарта не пострадала исключительно у Танаки-сана, так что химику пришлось «вслепую» просчитывать оптимальное количество снотворного на четверых. Благо он знал секреты относительно безопасного наркоза и особую сопротивляемость Танаки-сана к дозам медикаментов «по весу». Получилась менее опасная, но более действенная концентрация. В любом случае, даже если бы кто-то или все разом скончались от передозировки, у О’Мэлли и тут было всё подхвачено. Он рассчитывал выставить домушников барбитуровыми наркоманами, что пошли на преступление за месячный запас своего любимого наркотика. Дожидаясь курьера на «квартире», они решили отведать аванс и не дожили до приезда правоохранителей. Подкрепить легенду должны были неприятные сплетни. Дейзи со своей стороны подтвердит склонность воров к употреблению опасных медикаментов. Якобы они сами проболтались в частном разговоре. Родственникам нечего будет возразить, толком они и не общались. Да и Танака-сан не виделся с племянником достаточно давно. Дезориентированных выживших же добьют тяжестью доказательств. Почему же было принципиально усыплять на сутки? К чему вся эта конспирация? Стефан О’Мэлли — живой бог, могущий распоряжаться чужой свободой по щелчку пальца, разве нет? Отчасти это так. Здесь стоит немного отступить от основной темы и углубиться в специфику судов, полиции и прокуратуры в наши неспокойные дни. Фактически весь триединый монолит общественного спокойствия поделён на сферы влияния генералитета и преступных группировок. Заместитель начальника ОБМК прокурор Сато и следователь Арисима были так или иначе завербованы бригадным генералом О’Мэлли. Им надлежало возглавить следственную группу по расследованию кражи в «Канраку». Для этого оба остались на ночное дежурство. Как можно видеть, поставить нужных людей на «первичку» не проблематично. Чего не скажешь про судей. Судьи назначаются случайным образом в ходе жеребьёвки. Повлиять на неё вполне осуществимо, однако генерал боялся обнажения собственных слабых мест. Про то, что произошло в кабаре, следует знать как можно меньшему кругу лиц. Подкупить и припугнуть «неудобного» арбитра тоже не выйдет, за каждым стоят влиятельные военные-политиканы из Администрации, которые будут рады сунуть нос в интимные стороны юдоли одного из главнейших разведчиков. Да, судьи склонны к мнению прокурора и зачастую закрывают глаза на мелкие несостыковки, только когда в эти самые глаза не бросается крупное противоречие. Одно такое — время поиска потожировых следов в картотеке. Длительность эффекта стандартной дозы фенобарбитала составляет от восьми до двенадцати часов, за такой короткий отрезок отсортировать более двухсот тысяч дактилокарт, пускай и классифицированных по дугам, петлям и завиткам, попросту нереально. Часов пять уйдёт на то, чтобы образцы оказались на столе у эксперта. Для правдоподобности нужно ждать минимум сутки, затем выезжать на задержание. Сфабриковать время следственных мероприятий — глупо. Все действия в рапортах должны быть расписаны поминутно, тем более что обвинителю с сыщиком помогают криминалисты и офицеры из ближайшего полицейского участка, а также отдела исполнения прокурорских предписаний. Заткнуть всем рты — разориться на взятках. Прокурор Сато поступил следующим образом: сперва выкрал карту Танаки-сана из архива полиции за неделю до кражи, когда архивариус отлучилась на обед (он знал, где она стоит, ранее офицеры ), приказал криминалистам выдать проанализированные ПЖС следователю Арисиме якобы для сравнения с похожими нераскрытыми преступлениями, аккуратно вложил листы с образцами и дактилокарту в материалы дела, затем дождался тридцати часов и в сопровождении опергруппы поехал брать негодяя. Произошла заминка на шесть часов, митинг левой оппозиции в воскресенье девятнадцатого числа оттянул на себя полицию со всех концов столицы. О’Мэлли, безусловно, ожидал массовой манифестации, однако её всамделишные габариты и то, какие силы направили на обеспечение безопасности, застали врасплох. Он всерьёз обеспокоился тем, что появится нужда «поговорить по душам» с Танакой-саном. К счастью, организм кансайца принял сонный порошок необычайно хорошо. Подоспели аккурат к пробуждению. Второй обязанностью Хёки стала кража ключей от железной двери и щитка с последующей подменой. Оба замка имеют слишком запутанное строение, изготовить идеальные дубликаты не впору и самым умудрённым мастерам. Только на специальном промышленном станке. Кроме того, сувальды чувствительны к приложенному давлению. Они спроектированы специально для ключей, отлитых из засекреченного сплава латуни. Говорят, что замки создавались по заказу Государственного департамента США для охраны кабинетов особо важных чиновников и некоторых архивов с документами. Дюжину партий поставили в японские гарнизоны по Японии. Брумфилд, задействуя знакомых, подарил один экземпляр преданному другу. Сугияма-сан немного слукавил, утверждая невозможность взлома и проникновения внутрь. Не существует прямо-таки «неприступных» замков, просто иные требуют много сил, времени и нестандартного обращения. Взлом займёт по меньшей мере часа два. В таком случае риск раскрытия кратно возрастает. О’Мэлли, понятно, не упустил шанс ухватиться за навыки карманных краж прелестницы. С опустившейся мглой она проберётся в спальню нанимателя, заполучит оригиналы и сделает отпечатки на пластилине. Пластилин передадут мастеру-ключнику, который изготовит копии, визуально приближенные к прообразам. По сути, «болванки», годные лишь для того, чтобы потерпевший не заметил пропажи. В день «Д», после включения датчиков на канцелярской панели, Дейзи «случайно споткнётся», повалится на Сугияму-сана, ловкими движениями выудит ключи и заменит их фальшивками. Подлинники сбросит в водоотводный жёлоб через прутья решётки. Как я и предполагал, дно устлали медицинской ватой, чтобы заглушить падение. Значит, тот пушок не был одуванчиковым. Затем преступники во всё той же униформе провернут кражу по разоблачённой мною схеме. Здесь я угадал точь-в-точь. Из-за самоуверенности и расслабленности забудут забрать аншлаг у кабаре, но не станут туда возвращаться, рассудив так, что жара уничтожит ПЖС. Да и… Кто их там вообще проверять-то решится. Следствие за них. На моё счастье, эти «гении» перетащили ключевую улику в тень, чтобы было легче выезжать с дела. Казалось бы, идеальный план. Однако Хёка в силу некоторых затруднений внесла корректировки. Почти десять лет она не практиковалась в воровстве, растеряла былую хватку. Украсть и заменить немаленькие, острые ключи за один раз было трудновато. Ей привиделась идея: хозяин весьма чувствителен к перепадам температур, сказалась хроническая болезнь щитовидной железы. Если жара достигала тридцати градусов или больше, он включал вентилятор и с тяжёлым сердцем расходовал дефицитное электричество. Потолок это не превышало. В простые дни же пижону хватало открытой форточки. Управляющая тайком сломала старый вентилятор. Сейчас такую редкость не найти даже на барахолках Акихабары, а новенькие аналоги из Америки, коими снабжают оккупационные войска, сожгут хилую проводку кабаре уже после двух часов работы. Закончив диверсию, Дейзи убедила шефа впредь раскрывать дверь нараспашку, подперев её стулом или креслом. Фрачнику не нравилось, когда за ним подглядывают и подслушивают, но придётся немного потерпеть, дабы не сжариться. Сам железный исполин захлопывается автоматически. Таким образом можно было осуществить подмены в два захода, что упростило задачу. Затуманить бдительность помогла женская компания. Суть в том, что в последние годы Сугияма-сан страдал импотенцией, и таблетка «Сёритина» с лихвой возвращала мужской запал. Каждый день кабаретист испытывал свою выносливость с Дейзи. Их последнее свидание традиционно проходило перед окончанием смены. Занимались они непотребством в пустом здании, и закрывать дверь было необязательно. Столковавшись по основным вопросам, сообщники начали подготовку. В три часа дня восемнадцатого мая пришла неприятная весть. Мацуоку-сана и двух его друзей задержали за нападение на уличную девушку. Шпионы собственнолично наблюдали, как троицу уводят в участок. Неизвестно, сколько они там проведут и какая мера пресечения им уготована. Синоптики передавали, что до начала сезона дождей ощущаемая температура не превысит двадцати семи градусов. В таком положении определённо нужно будет применять радикальнейшие средства. О’Мэлли не хотел ни ждать, ни кидаться из огня да в полымя. Он поручил Сато инициировать и подделать анализ крови Танаки-сана или, в худшем случае, отчёт об его аутопсии. Вместо высокой дозы фенобарбитала — высокая доза метамфетамина. Занятым судьям такого объяснения предостаточно. После задержания живого, но не совсем здорового Осакчанина прокурор Сато приступил к составлению дела, фабрикации улик и подделке свидетельств. Как такого расследования и не проводилось. Тормошить предпринимателей с Адзабу никто не стал, да и сам Сугияма-сан был не против. Утром двадцать первого мая обвинитель не вышел на работу по неизвестной причине. Жена заявила о пропаже без вести. Двадцать второго мая Санэсада-сан поставил молодого помощника прокурора Маэду во главе расследования. На этом объяснение закончилось.