Глава 2. О надежде и выборе

      Возвращение в Стамбул ощущается как пробуждение ото сна. Медленное, не до конца желанное, когда реальность снова наваливается привычным весом. В Мармарисе, несмотря на всю напряжённость, было нечто особенное. Там не было взгляда отца, прожигающего до костей, не было постоянного контроля и молчаливого неодобрения тёти Хатуч. Там было пространство. Свобода, казавшаяся почти настоящей, пусть и на короткое время.       Даже один только вид особняка Корханов отрезвляет. Стены чужого дома давят, как будто за эти несколько дней потолок опустился ниже, воздух стал тяжелее. Но хуже всего — состояние её сестры. Сердце Суны разбивается за Сейран: за её мечты, за искру в глазах, которая с каждым днём всё тусклее. Она так отчаянно хочет учиться, хочет найти своё место в этом мире…       Ферит, конечно, этого не понимает. Даже не пытается. Он просто сводит всю её ценность к одному — к роли матери его будущих детей. И, может быть, не Суне судить, но это что угодно, только не любовь. Это желание удержать, желание контролировать и распоряжаться чужой жизнью, чистый эгоизм, прикрытый красивыми словами о семье и отцовстве. Потому что когда любишь, ты не разрушаешь мечты этого человека, не манипулируешь им и не пытаешься управлять через чувство вины.       Похоже, её переживания отражаются на лице. Сейран, проходя мимо, ненадолго останавливается, чтобы ободряюще сжать её плечо, и едва заметно улыбается. Улыбка выходит хрупкой и не касается глаз. В них только усталость и грусть, которую та, как обычно, старается скрыть. — Всё в порядке? — тихо спрашивает она.       Суна горько хмыкает. Это она должна задавать такие вопросы. Она старшая сестра, та, кто должна быть опорой. Защищать и заботиться. В конце концов, это не её планы рушатся. Своих у неё уже давно не осталось.       Вместо ответа она просто коротко кивает. Быстро, но мягко похлопывает сестру по руке и провожает её взглядом, пока та не присоединяется к своему мужу. Кайя и Асуман тем временем поднимаются по лестнице, негромко переговариваясь. Он несёт свою сумку и её увесистый чемодан. Несколько работников следуют за ними с остальными вещами, и вскоре их шаги затихают на втором этаже. На миг Суне кажется, что она слышала своё имя, но, скорее всего, ей это просто показалось.       Они втроём проходят в гостиную. Госпожа Нюкхет уже там, словно заранее подгадала момент, чтобы встретить их первой. Она неторопливо поднимается с дивана и оборачивается к ним с безупречной, натянутой улыбкой. — Здравствуйте, Сейран, Суна. Ферит, рада видеть, — произносит с фальшивой доброжелательностью, в которой нет ни намёка на искренность.       Сейран замирает. Всё её тело напрягается. — Здравствуйте, Нюкхет-ханым. И мы рады, — машинально отвечает она, выглядя так, будто хотела бы оказаться где угодно, только не здесь.       Ферит, в свою очередь, презрительно фыркает. — Рады видеть? Оставьте этот спектакль для моего дедушки.       Напряжение, тянущееся за ними ещё с этого злополучного утра в Мармарисе, наконец сгущается и становится почти осязаемым. Суна ощущает его, как ощущают надвигающуюся бурю. Внутри у неё всё стягивается в тугой узел.       К её удивлению, Нюкхет кажется действительно сбитой с толку. — Что случилось, Ферит? — Ваш сын случился, Нюкхет-ханым, — резко бросает он, не утруждая себя вежливостью. В голосе звучит раздражение, которое он даже не пытается скрыть. — Я говорил ему снова и снова, но он не понимает. Может, вы попробуете? Скажите своему драгоценному сыночку, чтобы держался подальше от меня и моей жены. Окей?       Если до этого Сейран выглядела бледной, то сейчас её лицо и вовсе теряет всякие краски. — Ферит, что ты творишь? Пожалуйста, давай просто поднимемся к себе, — её рука мягко ложится ему на локоть. Легко и почти осторожно, будто опасаясь спровоцировать ещё большую вспышку. Но он тут же грубо отдёргивается. Сейран вздрагивает. Её ладонь остаётся в воздухе ещё на мгновение, прежде чем медленно опуститься.       Боль младшей сестры слишком очевидна, чтобы Суна могла её не заметить. Она ненавидит собственную беспомощность в такие моменты. Ей хочется вмешаться, но она не знает, как сделать это так, чтобы не стало ещё хуже. Её зять сейчас похож на бомбу с часовым механизмом — одно неосторожное движение может привести к катастрофе. — Я всё ещё не совсем понимаю, что произошло, — спокойно говорит Нюкхет. — Сейран, объясни, пожалуйста.       Сейран поджимает губы и медлит, но прежде чем успевает сказать хоть слово, из-за их спин почти бесшумно появляется Кайя. Он безмятежно наклоняется, чтобы поприветствовать мать поцелуем в щёку. Затем его взгляд скользит по комнате и ненадолго задерживается на Суне. Что кажется странным, поскольку он словно пытается понять, всё ли с ней в порядке, хотя она, по сути, просто сторонний наблюдатель. — Ничего не произошло, мама, — говорит он расслабленно, пряча руки в карманы. — Ферит, как обычно, преувеличивает.       Его тон нарочито легкомысленный, и даже ребёнок скажет вам, что это явная провокация. Ферит, разумеется, ведётся. Его челюсть напрягается так сильно, что Суне кажется, что ещё немного, и она услышит скрежет зубов. Пальцы на руках сжимаются в кулаки, взгляд становится тяжёлым, жёстким, словно он готов сорваться в любую секунду. — Да, ничего не произошло! Он записал мою жену без моего ведома, потому что это очевидно не имеет никакого значения, в замечательный университет изобразительных искусств. Но, конечно, это я всё преувеличиваю.       Где-то позади мелькают привлечённые шумом работники, но, уловив атмосферу, торопливо скрываются из виду. Сейран в очередной раз поворачивается к нему с умоляющим выражением лица, не желая, чтобы всё это превратилось в скандал на глазах у всех обитателей дома. — Ферит, хватит…       Нюкхет хмурится; непонимание быстро сменяется раздражением. — Кайя, объясни, что здесь происходит.       Но тот лишь небрежно пожимает плечами. — Тут нечего объяснять, мама. Сейран хочет учиться, был последний день регистрации, и я просто решил ей помочь. Всё.       Ферит делает резкий шаг вперёд, и Суна невольно вздрагивает. Он почти вплотную подходит к Кайе, их взгляды сталкиваются. — Решил помочь? Браво, — яростно бросает он. — Просто взял и помог, а я всё преувеличил и неправильно понял.       Уголки губ Кайи приподнимаются в язвительной усмешке. — Верно.       Теперь даже Нюкхет смотрит на сына с явным замешательством, похоже, не до конца понимая, чего он пытается добиться. Но чем бы это ни было, кажется, у него всё идёт по плану — особенно когда Ферит резко повышает голос: — Ты не можешь вмешиваться в нашу жизнь. Не можешь принимать решения за меня и мою жену. Понял? Она моя жена, моя!       Кайя не двигается с места, только чуть наклоняет голову, словно хочет понять, насколько далеко тот способен зайти. Он по-прежнему спокоен, и эта уверенность лишний раз подчёркивает то, как сильно другой теряет контроль. — О чём ты вообще говоришь? Ты ведёшь себя так, будто считаешь её своей собственностью.       И сейчас, в этой ситуации, становится особенно заметно, насколько они разные.       Ферит вспыльчивый и резкий, подобно капризному ребёнку, который вцепился в любимую игрушку. В каждом его слове слышна ревность, в каждом движении чувствуется собственнический тон, будто Сейран не человек, а вещь, принадлежащая ему. Кайя же его полная противоположность. Сдержан, уважителен. Для него женщина — это личность со своими желаниями и правом на выбор. Он не говорит за Сейран, а говорит в её защиту.       Суна не в силах отвести от него глаз. Она не знает, зачем он это делает. Не знает, притворство это, игра или его настоящий взгляд на жизнь, но не может не почувствовать благодарность и даже нечто сродне восхищению. Сейчас он защищает её сестру так, как должна была бы она сама, если бы только ей хватило смелости. — Это тебя не касается! — Ферит, — строго прерывает его Нюкхет, судя по всему, совсем потеряв терпение, — возьми себя в руки. Я так и не поняла, что у вас произошло. Ты против учёбы Сейран и злишься, что Кайя её зарегистрировал?       Кайя закатывает глаза. — Абсурд, но именно так.       Неизвестно, сколько бы ещё длилась эта бессмысленная стычка, когда вдруг издалека раздаются быстрые шаги. В резко повисшей тишине Суна невольно думает о том, как удивительно, что никто не вмешался раньше, особенно учитывая повышенные тона. Затем в комнату входит Казым, и его появление мгновенно меняет атмосферу. Она ощущает ледяной холод, пробегающий по венам, и инстинктивно придвигается ближе к сестре. — Что такое? Вас слышно в другом конце дома! — громко произносит её отец, окидывая всех острым, бдительным взглядом. — Ферит, пожалуйста… — едва слышно шепчет Сейран. Она предпринимает ещё одну попытку взять мужа за руку. Тот смотрит на неё, стиснув зубы, но на этот раз не вырывается. — Ничего, — отмахивается он, проводя свободной ладонью по лицу. — Нужно было кое-что прояснить с Нюкхет-ханым, но мы уже всё уладили. Я устал после дороги, пойду к себе.       В это трудно поверить, но Казым отступает. Его взгляд задерживается на Суне на несколько долгих секунд, отчего ей становится не по себе, а в следующее мгновение он говорит с обманчивой мягкостью: — Ладно, поговорим об этом позже. Отдохните перед ужином.       На этом всё заканчивается. Только ощущение надвигающейся грозы почему-то не уходит.

//--//

      Они стоят на балконе, прислонившись к гладким перилам, и смотрят в сторону темнеющего неба. Насыщенная синева понемногу отступает, уступая место светло-янтарному и размытым оттенкам персикового. Суна глубоко вдыхает прохладный воздух и ненадолго прикрывает глаза.       Сейчас здесь только она и Сейран. Ферит ушёл вскоре после инцидента в гостиной, не оставив никаких объяснений. И, как ни странно, ни родители, ни тётя Хатуч не воспользовались этим, чтобы зайти к ним и разобраться в произошедшем. Что, если честно, тревожит ещё больше. Она снова и снова прокручивает в голове странный взгляд отца и совсем нехарактерное для него поведение, но каждая следующая догадка мрачнее предыдущей. В то же время что-то подсказывает ей, что скоро она узнает, в чём дело.       Хочет она того или нет. Не то, чтобы у неё когда-либо был выбор.       Их с сестрой плечи плотно прижаты друг к другу в тихом утешительном напоминании: «Ты в этом не одна». И хотя отношения между ними по-прежнему хрупкие, Суна больше не чувствует себя так, словно ударяется о глухую стену. Что-то изменилось. Они всё ещё учатся говорить, но главное — учатся слушать и действительно слышать друг друга. — Ты ведь знаешь, что не должна отказываться от учёбы в университете, — тихо говорит Суна, следя за тем, как ветер колышет зелёные верхушки деревьев. — Кайя был прав. Только тебе решать, как распоряжаться своей жизнью.       Сейран слегка поворачивает голову. На её лице читается усталость и какое-то тихое смирение. Она немного колеблется, открывает рот, но тут же закрывает, будто не знает, с чего вообще начать. Несколько секунд молчания, и наконец: — Он тебе нравится, да? — неожиданно спрашивает она.       Суна моргает, сбитая с толку резкой сменой темы. Щёки обдаёт жаром. Наверное, сейчас она выглядит как олень в свете фар.       В памяти всплывает их танец. Краткий, почти нереальный момент близости. Как её ладонь лежала на его груди, ощущая ровное и уверенное биение чужого сердца. Как он держал её в своих руках. Аромат его парфюма, дарящий необъяснимое спокойствие. И то, как он смотрел на неё перед тем, как пожелать доброй ночи — тогда ей на мгновение показалось, что он собирался поцеловать её… — Речь была не о нём или обо мне, а о тебе, — слабо замечает она. — Верно, — кивает сестра, больше для себя, чем для кого-либо ещё. — В последние месяцы всё будто вертится только вокруг меня, — говорит она почти виновато. — И я сама так зациклилась на своих проблемах, что перестала замечать, что происходит с теми, кто рядом. Особенно с тобой. А эти выходные… словно открыли мне глаза.       Суна догадывается, к чему всё идёт, но не перебивает. Теперь, когда Сейран начала говорить, становится ясно, что ей ещё есть что сказать. Она делает паузу, будто собираясь с мыслями, опускает взгляд и нервно дёргает торчащую нитку на рукаве своей чёрной водолазки. Возится с ней, пока та не рвётся, затем: — Может, я и не самый внимательный человек в последнее время, но было трудно не заметить, как ты смотришь на него, когда думаешь, что другие не видят, — мягко произносит она. В её словах нет ни укора, ни осуждения. — К тому же он не лучше. И, в отличие от тебя, совсем не похоже, что его волнует, увидит ли кто-нибудь. — Кайя не…       Что она собирается сказать? Что Кайя не может быть заинтересован в ком-то настолько жалком, как она? Или что он не интересует её? Как будто одно только его присутствие не наполняет её грудь странным теплом.       Как бы там ни было, слова умирают на кончике языка, когда Сейран осторожно накрывает её ладонь своей. — Послушай, я не подталкиваю тебя ни к чему… но и не отговариваю, — серьёзно добавляет она, зелёные глаза большие и искренние. — Я просто рада, что ты движешься дальше после всего, что произошло за последний год. И хочу, чтобы ты знала: я рядом, когда бы ты ни захотела поговорить об этом.       Суна поначалу даже не знает, что ответить. Она задаётся вопросом, когда же её маленькая сестра успела стать такой мудрой, такой рассудительной? В конце концов, сквозь ком в горле ей удаётся произнести единственное: — Спасибо.       Сейран в ответ улыбается тепло и по-настоящему. И когда приходит время спускаться к ужину, Суна чувствует, что это определённо начало. Будущее остаётся неизвестным, но теперь она верит, что что бы ни ждало их впереди, они наконец будут на одной стороне.

//--//

      Ужин начинается как обычно. Халис-ага произносит речь о семье, о том, как счастлив видеть всех в полном составе за одним столом, и под конец просит Сейран позже заглянуть к нему в кабинет. Он кажется в хорошем настроении, почти радостным. Но Суна не может отделаться от ощущения, что что-то здесь явно не так. Это чувство как неуловимый зуд под кожей, который невозможно унять. Оно не покидает её, заставляя сердце стучать чаще и сильнее.       Аппетит пропадает окончательно, так что она просто бездумно катает оливку по тарелке, оставаясь в стороне от редких разговоров. Единственное, чего ей действительно хочется — дождаться, когда всё это, наконец, закончится, и уйти к себе. День кажется бесконечным, а усталость такой глубокой, словно осела в самих костях.       Проходит несколько минут. Звенят приборы, и Суна слегка вздрагивает, когда Госпожа Ифакат откладывает их в сторону и внезапно обращается к ней: — Суна, — неторопливо говорит она, — если у тебя есть планы на завтра, лучше их отмени.       Суна замирает. Холодное и липкое чувство сжимает грудь. Что-то в этих словах пробуждает в памяти события полуторагодичной давности — день, ставший точкой невозврата.       К горлу подступает тошнота. — Что? Зачем? — спрашивает она, пытаясь удержать голос ровным.       Губы Ифакат растягиваются в странной, неприятной улыбке. — Хочу тебя кое с кем познакомить, — её острый взгляд по необъяснимым причинам скользит между Суной и Кайей (на которого она сама едва осмеливается смотреть), словно что-то выискивая. Затем: — Он из хорошей семьи. Рано начал работать и несколько лет назад возглавил семейный бизнес. Я предложила ему прийти к нам на выходных, но он настоял на встрече уже завтра. Прости, что не предупредила раньше.       Суна не помнит, как дышать. — Я… то есть… — она запинается. Слова путаются и мешаются в голове. Задняя часть языка кажется сухой и липкой, и она спешно делает глоток воды, от которого сводит желудок. Пальцы мелко дрожат, когда она осторожно ставит стакан обратно.       Под столом, где никто не может этого увидеть, Сейран мягко кладёт руку ей на колено и успокаивающе сжимает его. — Конечно она согласна, — нетерпеливо вмешивается Казым, не оставляя места для возражений. И уже почти шепотом, так, чтобы слышала только она, добавляет: — Как будто у неё есть выбор. — Отлично. Вы не пожалеете, — подытоживает Ифакат тем самым тоном, с каким обычно обсуждают удачные сделки. — Рыза разведён, но детей нет. Мечтает о наследнике.       И это как легкий паралич, как удар под дых и ушат холодной воды одновременно. Сказанное звучит глухо, будто сквозь вату, но смысл пробивает до дрожи: «Детей нет… мечтает о наследнике».       Её глаза мечутся по комнате в поисках выхода, спасения, хоть кого-то, кто скажет, что это — ошибка. Что так нельзя. Что…       И вдруг останавливаются на Кайе.       Он откинулся на спинку стула, поза кажется почти расслабленной, если не смотреть слишком внимательно. Если не обращать внимание на поджатые губы или побелевшие костяшки на сжатых кулаках.       Суна быстро отводит взгляд. — Сразу видно, человек с серьёзными намерениями, — кивает её отец. — Готов к семье, знает, чего хочет.       Она сидит, не в состоянии пошевелиться. Мир трещит по швам, а она даже не знает, как удержать хотя бы его осколки.

//--//

      Суна лежит, свернувшись на боку, в темноте своей комнаты. Подушка под щекой тёплая и влажная от слёз. Она не помнит, когда перестала плакать, и теперь её лишь время от времени сотрясают вырывающиеся из груди негромкие всхлипы. Сейран ушла несколько часов назад. Неохотно, с оглядкой через плечо, с крепким объятием на прощание и тихим обещанием: «Мы обязательно что-нибудь придумаем». Суна не спорила. Просто кивнула в ответ, не доверяя себе заговорить. Её контроль над собственной жизнью снова ускользает из рук, и нет ни сил, ни веры в то, что на этот раз она сможет хоть что-то изменить. Только усталость и смирение, которые оседают внутри подобно пеплу.       Веки становятся всё тяжелее, а паузы между морганиями — длиннее. Она почти проваливается в полудрёму, когда вдруг сквозь тишину доносится тихий, едва различимый звук, будто кто-то бросил что-то мелкое в стекло. Несколько секунд она лежит, не двигаясь, неуверенная, было ли это на самом деле… и снова: лёгкий стук, короткий, почти осторожный.       Суна резко садится на кровати, вытирает лицо ладонями — жест почти бессмысленный, потому что глаза всё ещё опухшие, а кожа под ними воспалённая от слёз. Опустив ноги на пол, она нащупывает под кроватью домашние тапочки, пушистые и удобные, одни из немногих вещей, которые она выбрала сама. С колотящимся сердцем подходит к окну. На улице ночь, но жёлтого света от садового фонаря хватает, чтобы выхватить из темноты высокий, узнаваемый силуэт. Кайя. Он стоит на выложенной брусчаткой дорожке, пальцы правой руки медленно перекатывают в ладони горсть мелких камней.       Она смотрит на него сквозь слипшиеся ресницы, испытывая острое чувство дежавю. Он уже во второй раз появляется рядом именно тогда, когда ей хуже всего. И Суна всё так же не понимает, зачем. Может быть, сегодня ей предстоит это узнать.       Не позволяя себе передумать, она распахивает окно, слегка вздрогнув от прохладного воздуха, касающегося открытых участков кожи.       И снова Кайя видит её в самом уязвимом, разбитом состоянии. Заплаканную. С растрёпанными волосами и бледным, измождённым лицом. Но в его взгляде, как и раньше, нет жалости — только искреннее сочувствие и понимание чужой боли. — Не выйдешь на минутку? — спрашивает он, выбрасывая оставшиеся камни и отряхивая ладони.       Суна хмурится. Вздыхает и медленно забирается на подоконник. Кайя тут же оказывается рядом, готовый подхватить в любую секунду. Это первый этаж, высота ничтожная, но она всё равно неловко спрыгивает, на секунду цепляясь за его предплечья. После этого он почти нехотя отпускает её, отступает на шаг, только убедившись, что она уверенно стоит на ногах. — Что ты здесь делаешь? — она неловко одёргивает старую футболку, которую носит как часть пижамы. Дополняют её потёртые спортивные штаны.       Кайя пожимает плечами. — Просто хотел узнать, как ты.       В два часа ночи? — Как человек, которого насильно выдают замуж, — говорит она, невесело усмехаясь. — Ничего, чего бы я не переживала раньше.       Ей хочется, чтобы это казалось небрежным, даже равнодушным, но вместо этого получается глухо и как-то надтреснуто. В носу начинает опасно щипать. — Звучит так, будто ты сдаёшься, — замечает он. — У меня нет выбора, — и, когда Суна говорит это вслух, слова звучат с пугающей окончательностью. — К тому же, в любом случае, рано или поздно это всё равно бы случилось.       И разве она не права? Это замужество было лишь вопросом времени. Удивительно, что попытки найти ей нового жениха не начались на следующий же день после развода с Саффетом. Ей и так позволили немного отсрочить неизбежное, подарив короткую передышку.       От одного только мысленного упоминания имени бывшего мужа неприятная дрожь скатывается по позвоночнику, заставляя её выпрямиться. Она всего на мгновение прикрывает глаза и сначала даже не замечает, насколько сильно сжимает кулаки, оставляя на ладонях красные лунки-полумесяцы. — Выходи за меня, — внезапно говорит Кайя, так просто и спокойно, как если бы предлагал самое очевидное решение.       Суна удивлённо моргает, не в силах поверить, что услышала правильно. Она смотрит на него, словно пытаясь прочитать на его лице признаки шутки или насмешки, но не находит ничего, кроме твёрдой решимости. — Что?       Он делает шаг вперёд и осторожно берёт её руки в свои, мягко разжимая напряжённые пальцы. Прикосновение тёплое, заземляющее. Он медленно проводит большими круговыми движениями по внутренней стороне ладоней, разглаживая красные следы от ногтей. — Если ты захочешь, есть другой выход. Мы поженимся, — повторяет он, глядя ей прямо в глаза. — Утром я пойду к дедушке, потом к твоему отцу и попрошу твоей руки.       Кажется, будто из лёгких исчез весь воздух. — Послушай, это не шутки… — её слова звучат едва громче шёпота, настолько слабо, что их может унести ветер. — Я не шучу. — Для чего тебе это? — спрашивает она, освобождая руки и тут же обхватывая себя за плечи. — Только не смей врать о большой и внезапной любви.       Может, она и жалкая, но не дура. Симпатия — даже если она взаимная — слишком слабое основание, чтобы строить на нём брак. Спасибо, но в её жизни было достаточно лжи, достаточно обещаний, которые никто даже не пытался сдержать, и красивых слов, за которыми не стояло ровным счётом ничего. Ещё больше она просто не выдержит.       Кайя слегка наклоняет голову. — Ты поверишь, если я скажу, что всего лишь хочу помочь? — А должна? — выходит слишком резко даже для собственных ушей. — Знаешь, женитьба — это не то же самое, что зарегистрировать мою сестру в университет. Это не то, к чему можно относиться легкомысленно.       Он вздыхает. — Послушай, веришь или нет, но я действительно хочу помочь. То, что задумала Ифакат… думаю, ты и сама знаешь, что действует она не из благих побуждений, — его взгляд мрачнеет; он ненадолго замолкает, обдумывая, как сформулировать то, что собирается озвучить. — Когда-то Корханы уже разрушили жизни моей бабушки и матери. Тогда я не мог ничего сделать. Но могу сейчас. И пока я всё равно застрял здесь, почему бы не попытаться уберечь хотя бы тебя?       Суна не знает, что ответить, сбитая с толку искренностью в его голосе, но затем, вдруг осознав его последнюю реплику, хмурится. — Пока ты здесь? — Большое семейное воссоединение было не моей идеей, — честно отвечает он. — Но… были причины, по которым я не мог оставить маму одну. Так что план был таков: я остаюсь с ней, пока она не наиграется. Потом мы оба возвращаемся домой.       И, уловив выражение её лица, Кайя становится невозможным серьёзным, прежде чем продолжить: — Но если ты примешь моё предложение, я останусь рядом столько, сколько тебе будет нужно. Хочешь — иди учиться, хочешь — устраивайся на работу. Что бы ты ни выбрала, я поддержу. Главное, чтобы к тому моменту, когда мы разведёмся, ты больше ни от кого не зависела. Ни от своего отца, ни от меня. — Когда мы разведёмся, — повторяет Суна тщательно нейтральным тоном, удивляясь острому, почти физическому уколу.       Не то чтобы она не понимала, к чему он ведёт. Кайя откровенен с ней, не строит иллюзий и не обещает того, чего не может дать. И даже так он предлагает ей больше, чем кто-либо когда-либо предлагал, при этом не требуя ничего взамен.       А ведь ей, по сути, и дать нечего. — Я не могу предугадать, что будет дальше. И не хочу говорить, что жизнь будет сказкой. В сказки я не верю, — прямо говорит он. — Но мы можем рискнуть и посмотреть, что из этого выйдет. Знаешь, есть поговорка: мы перейдём этот мост, когда подойдём к нему, — в уголках губ мелькает мягкая улыбка. — Давай разбираться с проблемами по мере их поступления. А пока… рассматривай это как партнёрство, если от этого тебе станет легче.       В этом мало конкретики. И всё же в груди у неё развязывается узел, о существовании которого она даже не подозревала. Всё по-прежнему неопределённо, впереди слишком много неизвестного.       Но сейчас? Сейчас этого достаточно. — Партнёрство должно быть взаимовыгодным, — замечает она больше чтобы сказать хоть что-то, чем из необходимости.       Теперь Кайя улыбается по-настоящему, на щеках появляются милые ямочки. Лицо человека, который точно знает, что добился своего. — А кто сказал, что я не получу из этого выгоды? — даже не скрывая веселья в голосе, спрашивает он.       Суна скептически приподнимает брови. Если бы это сказал кто-то другой, она бы, как минимум, насторожилась. Даже испугалась. Но Кайя? Даже не до конца понимая его мотивы, она не чувствует от него ни капли угрозы.       Он тем временем чуть наклоняется ближе, будто собирается поделиться тайной: — Жениться на такой девушке, как ты? Люди подумают, что мне невероятно повезло.       Суна только качает головой, закатывая глаза на шутливую лесть. Впервые с окончания ужина она чувствует, как напряжение, наконец, отступает. — Назад пути не будет, — предупреждает она.       Кайя негромко смеётся. — Ты такая романтичная, — фыркает он, оглядываясь по сторонам, словно что-то высматривает. Затем вдруг разворачивается и направляется к невысокой зелёной изгороди. — Что ты делаешь? — Дай мне секунду, — отзывается он через плечо. Ветви чуть шелестят, когда он что-то аккуратно, но быстро срывает. Мгновение спустя он уже снова перед ней и, к её изумлению, опускается на одно колено. — Итак. Ты выйдешь за меня? — между пальцев, будто по волшебству, появляется импровизированное кольцо из листьев.       Суна не двигается. Внутри, вопреки всему, вспыхивает что-то тёплое, радостное и совсем неуместное.       Разве так ведут себя люди, которые предлагают фиктивный брак? — Что ты творишь? — шепчет она, не в силах отвести взгляд от его яркой, почти мальчишеской улыбки. — Встань, пожалуйста. — Ответ неверный, — кольцо ловко исчезает в одной руке, чтобы тут же появиться в другой. — Попробуем ещё раз. Суна, ты выйдешь за меня?       Она кивает, не доверяя своему голосу. Ладонь слегка дрожит, когда Кайя берет её за руку и осторожно надевает кольцо. — Мне кажется, красиво получилось, — произносит он тихо, с неожиданной мягкостью. Тёплые пальцы остаются поглаживать тыльную сторону, скользя по замёрзшим костяшкам. — Тебе очень идёт.       Между ними едва остаётся свободное пространство. Дыхание Кайи касается её щеки, щекочет кожу. Их лица разделяют считанные сантиметры. Он смотрит на неё, и его взгляд на мгновение задерживается на её губах — почти незаметное колебание, прежде чем он вновь поднимает глаза.       И в этот хрупкий момент Суна не может думать ни о чём другом, кроме того, как действительно мало ей известно о завтрашнем дне. Она не знает, согласится ли отец, даст ли разрешение Халис, не рухнет ли всё, как уже бывало раньше. Но что бы ни случилось дальше, она решает, что у неё останется этот миг. Ночь, когда она сама сделала выбор. Когда позволила себе хотеть.       Когда сделала что-то по-своему.       Именно поэтому Суна подаётся вперёд, сокращая оставшееся расстояние, и касается его губ своими. На секунду в ней вспыхивает паника. Кайя не двигается. Всё внутри сжимается, но прежде чем она успевает отпрянуть, его руки ложатся ей на талию. Он притягивает её ближе, грудь к груди, и целует так же, как делает всё остальное — с жаром, уверенностью и почти пугающей искренностью. У неё от этого перехватывает дыхание. А когда кончик его языка настойчиво льнёт между её губ, у неё не остаётся иного выбора, кроме как открыться ему.       Суна почти уверена, что звук, который она издаёт, — это хныканье, но она уже слишком увлечена, чтобы волноваться из-за того, насколько это отчаянно. Острая волна возбуждения пронзает всё тело, пока напряжение между ними сгущается, пульсируя под её кожей, скручиваясь в животе и спускаясь всё ниже…       К её лёгкому разочарованию, поцелуй постепенно замедляется.       Словно почувствовав, насколько далеко они уже зашли, губы Кайи неспешно отрываются от её, скользят выше и замирают у виска, мягко прижимаясь к тонкой чувствительной коже. Они всё так же остаются в личном пространстве друг друга, разделяя один воздух на двоих, постепенно восстанавливая сбившееся дыхание. Тепло между ними не исчезает, а становится спокойнее, глубже — напоминая о той тихой, надёжной близости, к которой пугающе легко привыкнуть.       Суна не спешит открывать глаза и просто греется в этом приятном комфорте двух тел, будто так и должно быть.       В три часа ночи мир, наконец, перестаёт разваливаться. И хотя в глубине души она знает, что надежда — это утомительная, обманчивая вещь — авантюра, даже бремя — она не может помешать маленькому огоньку, который все эти годы едва тлел внутри неё, внезапно окрепнуть.