Пролог

Не то чтобы Настя не любила школу. Не самое любимое место, должно быть, каждого второго учащегося. Но было много причин, по которым казанская общеобразовательная казалась местом чересчур уж злачным. Пятнадцатого декабря, в первый день Насти в новой школе, ее провожали всей семьей. Суворовы были, те, что на месте — крестная ее Диляра и двоюродный брат Марат. И, конечно же, прабабушка — возглавляла процессию. У бабы Зины клюшка в одной руке, в другой обязательно цветастый пакетик с закрутками для Лилит Артуровны, нового классного руководителя Насти, и директору напополам. К ним же и упархивают бабушка с крестной на переговоры. Марат над ухом жужжит не хуже мухи: все расписывает как Настя у него — как у Христа за пазухой будет. Доводит до нужного ей кабинет: «ну я же этот, джентльмен, ну». А потом, не спеша на свой собственный урок, вальяжно идет дальше по школьному коридору. Едва же переступив порог класса, Настя понимает сразу: друзей на новом месте завести будет сложно. Класс у них, 9 «А», небольшой-немаленький. Двадцать голов вместе с ней. Побольше мальчишек, поменьше девчонок. Оценивающие взгляды первых, горящие любопытством вторых. Оно и понятно — не каждый день новенькие, еще и в самом конце четверти. В их глазах ей еще только предстояло занять место в иерархии их маленького мира, ограниченного стенами школы. Хочется прикрыться волосами, но Шабанова одергивает себя, вспоминая — убраны волосы, на голове коса короной закручивается, алой лентой продета — крестненька все утро старалась. Сухопарая Лилит Артуровна, учитель русского языка и литературы, коротко представляет ее и наставляет в своей причудливой патетичной манере класс: — Настенька у нас издалека, недавно в городе. Помочь надобно, обижать не велено! Сажает Шабанову на единственное свободное место, за вторую парту к такой же невысокой рыжеволосой девочке. Взгляды одноклассников чувствует, не оборачиваясь: те сверлят затылок с заплетенными волосами, останавливаются на туфлях, самых обычных, с едва заметным каблучком, но начищенных до блеска. Новых, отец только перед переездом купил. Даже соседка ее, нет-нет, да бросает взгляд на рюши на ее сарафане. Их баба Зина — в прошлом лучшая швея районного ателье, старательно на машинке своей прошивала. Настя и сама присматривается: у соседки рюши не как у нее совсем. У Насти они белые-белые, хорошее качество, на меньшем баб Зинин натренированный взгляд даже не задержится. У рыжей рюши может тоже когда-то белые были, сейчас от времени пожелтели, потрепались, видно, что перешивались не раз. Это они еще про Москву не слышали, — хмуро думает Настя, старательно смотря только вперед, на доску. Уши горели весь первый урок. Глаза одноклассников давили, но она упрямо вздергивала подбородок, отказываясь считать себя виноватой за что-то. Ее соседку, как оказалось позже, зовут Анжела Сорокина. Она староста и лучшая в классе почти по всем предметам — о чем почти на каждом уроке напоминают учителя. Та горделиво приосанивается, сложив руки перед собой, как прилежная ученица. Каждый раз после успешно решённой у доски задачи Анжела косит глазами в ее сторону. В ее глазах Настя читает: «зато умнее». В тот день Настю не спрашивают — ни домашнюю работу, ни у доски. Лишь справляются о здоровье бабушки и сетуют на Марата: «и в кого он у вас такой?». На второй перемене к ней все-таки подходят знакомиться. Сначала чистокровная татарка — Рената Галеева, сверкая гладкими черными волосами в тугих косах, подружки ее — Светка Алехина и Маришка Артымонова. Потом подходят мальчишки. Самый высокий в классе, широкий лоб в прыщах зовется Жоржик. По обе стороны от него стоят наоборот, очень низенькие в сравнении с ним, близнецы, которых Настя запомнила по неровным передним зубам, сидящими в челюсти так, что напоминают крышу домика. Гоша и Артур. Так и подходят: одной стеной. Жоржик долго не глаголет. Узнаёт только, правда ли Суворовы ее родственники, а потом уходит восвояси. Рядом демонстративно брезгливо морщится Анжела. Настя не утруждается спросить. Только к концу недели класс немного оттаивает: Рената, Светка и Маришка однажды зовут ее за свой стол в столовой, расспрашивают о Москве. И даже Анжела предлагает свои записи по физике. Другие девочки класса, как и большая часть мальчишек, пока что предпочитали ее игнорировать, изредка шепчась ей в след. Настя задавалась вопросом: знают ли, что она их слышит? *** Утро пятницы выдалось промозглым. Хотелось вернуться в кровать, поплотнее закутаться ватным одеялом, пахнущим хозяйственным мыло — только-только заботливо выстиранное перед приездом любимой правнучки. Настя сидела за столом на кухне, прямо перед окном, задернутым полупрозрачной занавеской. На улице еще было совсем темно. Приглушенный свет от желтого фонаря перед их сталинкой терялся в окружающих его деревьях. Под их окнами пингвиньей походкой — а как иначе, в длинном-то тулупе до самых сапог с ранцем на перевес — прошествовал тучный первоклашка. Шел уверенно, семеня маленькими ножками быстрыми короткими шажками. Настя вытянула шею. Как она и думала, дойдя до лавочки у соседнего подъезда мальчишка не заметил неровную полоску гололедицы. Неловко всплеснув руками, незадачливый школьник растянулся звездочкой. «Уже третий» — мимоходом отметила Настя. Большая отцовская кружка, из которой она всегда пила, была заполнена наполовину. С тоской подумалось, что допить еще горячий чай она не успеет. Не глядя, опустила руку под стол. Поводила ладонью, пока не ткнулась в свой ранец. Потянула на себя и соскользнула белыми шерстяными чулками на тонкий кухонный коврик. Поморщилась, когда почувствовала, как мелкий мусор будто прилип к ступне. Мысленно пообещала бабушке после школы помочь с уборкой. Уговаривая старые половицы узкого коридора не скрипеть дошла до прихожей. Аккуратно сдвинула штору в дверном проеме и заглянула в зал и по совместительству единственную комнату. Прислушалась. Бабушка тихо сопела на своем диванчике у балкона. Настя влезла в сапоги, туго затянула пояс на черном пальто, сонно ткнувшись носом в ворот меха на воротнике. Встала на носочки, потянулась над вешалкой, чуть не упала, покачнувшись, но схватила шапку. Черная ушанка, не ее, поняла Настя уже выходя на лестничную площадку. Возвращаться не стала, тихо прикрыла обе двери квартиры и стала спускаться. Один пролет вниз, стараясь не поскользнуться в темноте, по памяти переступить порожек, нащупать рукой дверь и тяжело толкнуть. Все еще темно. Теплый свет из квартир первого этажа тут и там красиво ложился на снег, рисуя причудливые узоры. До Нового было года еще далеко, но в Казани куда лучше ощущалось приближение праздника и чего-то волшебного. Возможно, это потому что Новый год Настя всегда справляла именно здесь, у прабабушки. Москва же, в которой она родилась и где жила до прошлого месяца утомляла своими серыми рутинными буднями. Некстати подумалось, что, должно быть, теперь, когда она здесь будет жить на постоянке, зимние праздники больше не покажутся столь желанными. Настя шмыгнула носом: от холода уже щипало. Обогнула гололедицу, вышла из-за домов на главную дорожку. До школы от бабы Зины идти недалеко — через пару дворов, мимо рыночной площади и детсада. Летом можно пройти минут за 10. Сейчас, когда приходится следить за тем, чтобы не навернуться и ходить только расчищенными от снега стежками, путь увеличивался почти в два раза. Зато не автобусом, утешала себя Настя, когда проходя мимо остановки, ей случилось провожать взглядом вывалившийся из старенького ПАЗика квартет алкашей. Раскрасневшиеся нетвердо стоящие на ногах мужички в полураспахнутых заводских телогрейках посеменили в сторону ларька. Ждать им придется еще долго: тётя Света раньше 9 никогда не открывалась. Чем ближе Настя подходила к школе, тем больше ее окружало таких же сонных голов; хотелось повернуть. Но баба Зина, наверное, расстроится. Стиснув зубы, пришлось пройти мимо зажатого у ворот школы двумя мальчиками постарше школьника. К ним уже со всех ног бежал решительно настроенный Коневич. Прямо из школы выскочил, в одном пиджачке с брошкой-звездочкой. Это здесь так с хулиганьем борются. Когда отец привез ее в Казань, бабуля сказала как есть. Город нынче не самый безопасный. — Но нам комсомольские отряды обещали в патрули отправить. Отец на это только мрачно усмехался: — Отряды комсомольские… Комсомолу сейчас знатно звездюлей прописали за то, что проворонили момент, когда делать что-то надо было. А теперь-то что сделаешь? Вся Казань в моталках сидит. Ее отец про свою работу в КГБ дома говорил не часто, но Настя знала: причиной его перевода в Казань и их переезд были именно преступные группировки, которые держали в страхе весь город. Коневича Настя в первые же дни и запомнила. Бабушка наказала, если что в школе станется, к нему надо сразу. Чего бабушка не знала, так того, что если что и станется, первым делом идти к Суворовым надо — по совету же отца. Те разобраться смогут. Не смотря на сына-шалопая, семья была уважаемая и знали их все. Пришлось поступиться — бежал комсомолец прямо напролом, не видя никого. Заледеневшую лужу прямо у забора не увидел тоже — только взметнулись растрепанные лохмы. Загоготали старшеки, заохала выглядывающая из-за своего поста вахтерша. Домой хотелось еще сильнее. И не в старую бабушкину квартирку. В Москву хотелось, к отцу. *** День перед выходными тем временем тянулся совсем уж медленно. Последние три урока пришлось сидеть в одном кабинете — два русских языка подряд, а затем и литература. Лилит Артуровна особенно нудила. Анжела рядом тоже клевала носом, как-то особенно тяжело вздыхая. Настя и сама держалась только на упрямстве. Когда прозвенел долгожданный звонок, она вылетела из класса одной из первых, попрощавшись с преподавательницей уже в дверях — верх наглости, но Лилит Артуровна кажется и сама устала, не обращает внимания больше ни на что. Домашнее задание наспех пришлось накалякать на смятом листочке расписания. В раздевалке она уже натягивала сапоги, когда через ряд вешалок на пол шлепнулось тело, а на него еще одно — это драчуны местные крепко сцепились. Настя смотрит, не отрываясь, думает, подойдет ли кто разнять. Бьют сильно: звонко стукаются о пол раздевалки пуговицы, слетающие с пиджака незадачливого; лоб одного из них уже кровит. Со стороны громко свистят: — Как твое ничего, Настась? У Марата широкая улыбка, во рту жвачка, от чего половина слов звучит невнятно. Вместо ответа она кивает на дерущихся мальчишек, прижимая к груди мешок со сменкой. Один уже сидит на другом, рыча что-то про долг в 40 копеек. — Ваши? — Кто? Чушпаны эти? Не, наши серьёзные дела делают. Шмотье где? Настя вздыхает, тянется за ранцем, брат отталкивает бедром, сам забирает. Где свой потерял — не понятно. — К бабе Зине? — спрашивает. Настя кивает. — Сначала на огород, бабуля ключи дала, надо из погреба варенье достать, — Настя изворачивается и прихватывает Марата за щеку, лелейным голосом продолжает, — вот Маратик с друзьями придет чай пить, а варенья нет. Как же наш Маратик без варенья-то? Довольный Маратик идет вразвалочку, ее ранцем покачивает, носом шмыгает. — Сгоняем, значит, по-быстрому. Правильно бабуля говорит. Растущему организму энергия нужна. Зима. Витаминов и так мало. — явно кого-то цитирует. Погода на дворе хорошая, ветра совсем нет, солнце из-за туч выглядывает игриво. Впереди — выходные, рано вставать никуда не надо. Настроение медленно поднималось. С руками полными закруток доходят до своего двора, Юбилейная 24. У подъезда садятся на скамейку, согнав Валю Семеновну — любимую соседку бабы Зины. Марат закуривает, Настя поудобней перехватывает банки. — Видел? Она как тебя увидела, вон как рванула до 3 этажа. А то приходит, свою шарманку заводит: «ноги не ходють, спина не гнется, кто же мне поможет…». Тоже мне, умирающий лебедь. Марат в согласии выпускает дым, все оборачивается на другой конец дома, в любом момент готовый прятать сигарету: в последнем подъезде Суворовы и живут. Отец его, дядя Кирилл, на работе, но мать дома. Увидит с самокруткой — пиши пропало. Поднимаются, Марат задом подпирает дверь, пропуская Настю с банками. У самого тоже полные руки. — Ба! — скрипуче горланит Марат, заглядывая в зал через штору. Настя проходит на кухню, ставя на стол банки и идет переодеваться. Дома все еще прохладно из-за перебоев с отоплением, поэтому надевает свитер и мягкие домашние штаны. — Она, наверное, на рынок пошла. Там Тетя Тоня ей программу обещалась на следующую неделю отдать. Марат мычит, щелкает спичками, ставит чайник. Настя лезет под стол, открывает антресоли. Марат подает банки, она укладывает. — Это на кого бабушка варенье переводить собирается? — На правнука любимого, конечно, — Суворов сверкает зубами, по-цеплячьи прижав руки к груди — старая привычка со времен, когда в детстве его ловили за воровством яблок с соседского огорода и били по рукам в надежде отвадить. Получалось плохо. Марат потом только злился больше, обирая еще и кусты с малиной. — А что за друзей к бабуле водишь? — осторожно спрашивает Настя, доставая хлеб и отрезая брату пару кусочком — к варенью с чаем. Настя садится на табурет, устраивает ступни на перекладинках, шевеля под толстыми носками замерзшими пальцами. Утренний чай покрылся полупрозрачной пленочкой. Она ее ложкой собирает и кидает в раковину. Решает разбавить кипятком, чтобы не хлебать совсем уж холодный. Марат себе сахар не сыпет, заливает водой пакетик из коробки со слоном — один из лучших что есть у бабули. Она у них бережливая. Сколько Зинаиде Григорьевне до ее 76 лет не дари, она все в закрома. В доме у нее всегда несколько банок и коробок чая самых разных марок. Настя «со слоном» тоже любит. Он крепкий, один пакетик можно заваривать несколько раз. Марат молчит непозволительно долго для себя. Кажется, что вот-вот над его головой могут появиться механизмы с крутящимися шестерёнками, прямо как в мультфильме. Можно догадаться о чем тот думает, отводя взгляд. Наконец говорит: — Хорошие друзья. Не кипишуй. Больше Настя не спрашивает. Чай допивают в молчании. Бабушку встречают перед телевизором. Шабанова Зинаида Григорьевна высокая, крепкая, несмотря на возраст. Когда Марат влетает ей в грудь и бабуля обхватывает его руками, стискивая сильно-присильно — как всегда любит — Настя старается не морщиться. У самой после таких объятий ребра часто побаливают. — Ну, жених! — выдыхает бабуля, будто и не видела внучка всего пару дней назад и тот успел еще подрасти. Марат ей — по плечи, не выше, а все равно платок ей помогает разматывать, сапоги стаскивает и на место уносит под ворчливое бабулино: — И без сопливых справимся. Брат покладисто кивает. Из «жениха» в «сопливого» и обратно у бабы Зины он всегда превращается в мгновения ока. Но уважение и любовь к самому пожилому члену семьи у них воспитаны кажется с пеленок. Настя смотрит на громко тикающие часы у гардероба. Половина четвёртого. Скоро начнется час «Гардемарин» — покажут новую серию. Нужно готовиться. Настя просит Марата принести раскладной столик из-за двери, сама из серванта достает набор польских спиц и бабушкино вязание из коробки с клубками. Работа закончена на четверть, только-только начали вырисовываться рукава малинового свитера. Бабушка с Маратом располагаются на диванчике, перед столиком, Настя устраивается на кресле напротив них, решает писать домашнюю работу. Три раза читает задачу из учебника и три раза не понимает суть вопроса. В конце концов плюет на это и встаёт ногами на кресло, кладет на верхушку серванта все учебники и садится обратно. У бабушки руки вяжут, глаза смотрят в телевизор, не отрываясь. Она в такие моменты для мира потеряна, совсем не слышит, как периодически ругается себе под нос Марат, когда разматывает спутавшуюся пряжу. Настя знает, его надолго не хватит, поэтому помогает распутывать особо затянувшиеся узелки. Бабуля комментирует каждые особо подлые или бесстыжие действия героев на экране. Грозится им клюшкой, грозно ее вскидывая (едва не задевая отшатнувшегося Марата), будто актеры в фильме испугаются и, рассыпаясь в извинениях, сделают «как положено». Тоска по отцу и их квартире в Москве немного притупляется. А затем и вовсе испаряется, когда часы пробивают 6. По телевизору начинается новостная передача, бабуля командует, глянув на календарь, доставать мишуру и елочные игрушки. — Пока Маратик тут, он и на окно гирлянду повесит и на гардероб залезет, мишуру приклеит. Небольшая ёлка, заранее принесённая из сарая еще отцом Насти, теперь стоит на широком балконном подоконнике, около телевизора. Ее Настя быстро обматывает гирляндами — разноцветные птички с лампочками в клювах (в коридоре они с Маратом обязательно проверяют работает ли с прошлого года), вешает стеклянные игрушки, подкидывает серебряный «дождик» к основанию ёлки, прямо на подоконник. Марат чуть не валится с кухонного стола, пока лепит скотчем прямо на оконное стекло гирлянду с синими огоньками, чертыхается, но работу выполняет без жалоб. Брат уходит ближе к 9, на дворе уже давно темно, но за него Настя не волнуется. Бабушка сует ему в руку сливовое варенье и отправляет в добрый путь. От двери далеко уйти не успевают: стучится кулаком, громко зовя, баба Валя. Настя уверена, та до последнего караулила пока Суворов уйдет. Баба Зина соседку ведет на чай, нахваливая правнуков, пока та, охая и ахая, ковыляет за ней, хватаясь за бока, будто несёт на себе всю тяжесть мира. Но Настя уже видела, ее не обманешь. Она лежит в своей постели, читая учебник по истории, когда на кухне начинается жаркое обсуждение новой серии «Гардемарин», а из-за балконной приоткрытой двери слышится звон бьющегося стекла. За ним — крики, а затем и милицейские сирены. Настя старается привыкнуть к тому, что не нужно бежать и смотреть что случилось. Не нужно бежать спасать. Все что за окном — то улица. А на улице каждый сам за себя.